Log in

No account? Create an account


Войковский журнал

"И на обломках самовластья напишут наши имена!"

Previous Entry Share Flag Next Entry
Солженицын и «Отчет Смита»
by Alex Wellerstein, published February 12th, 2016
Solzhenitsyn and the Smyth Report
Alex Wellerstein-about
The Smyth Report is one of the more improbable things to come out of World War II. It is one thing to imagine the United States managing to take nuclear fission, a brand-new scientific discovery announced in 1939, and to have developed two fully-realized industrial-methods of enriching uranium, three industrial-sized nuclear reactors (plus several experimental ones), and three nuclear weapons by the summer of 1945. That improbable enough already, especially since their full-scale work on the project did not begin until late 1942. What really takes it into strange territory is to then imagine that, right after using said superweapon, they published a book explaining how it was made. I can think of no other parallel situation in history, before or since.

20160212-Solzhenitsyn and the Smyth Report-pic1
The original press release about the Smyth Report, issued only a few days after the Nagasaki bombing. Truman himself personally made the final decision over whether the report should be issued.
Source: Manhattan District History Book 1, Volume 4, Chapter 8.

I have written on the Smyth Report before, talking about the paradoxical mix of motivations that led to its creation: the civilian scientists wanted the American people to have the facts so they could be good citizens in a democracy, while the military wanted something that set the limits of what was allowable speech. Groves and his representatives (namely Henry Smyth and Richard Tolman) devised the first declassification criteria for nuclear weapons in deciding what to allow into the report and what not to. Groves was concerned about secret details, but not the big picture (e.g., which methods of producing fissile material had worked and how they roughly worked), which he thought would be too easy to learn from newspaper accounts. There were those even at the time who criticized this approach, since it is the big picture that might provide the roadmap to a bomb, and the details would emerge to anyone who started on that journey.

The Soviets, in any case, quickly translated the Smyth Report into Russian. The Russian Smyth Report is a very faithful and careful translation. The American physicist Arnold Kramish reviewed it in 1948, and noticed that the Soviets managed to produce a document that showed they were paying very close attention to the original — specifically, that they had multiple editions of the Smyth Report, and noticed differences. The first edition of the Smyth Report was a lithoprint created by the Army, and only around 1,000 copies were printed and released a few days after the bombing of Nagasaki. A spiffed-up edition was published by Princeton University Press, under the title Atomic Energy for Military Purposes, in September 1945. Most of the differences between the two editions are cosmetic, like using full names for scientists instead of initials. In a few places, there are minor additions to the Princeton University Press edition.1

20160212-Solzhenitsyn and the Smyth Report-pic2
Now you see it, now you don’t… comparing the sections on “pile poisoning” in the original lithograph edition of the Smyth Report (top) and the later version published by Princeton University Press (bottom) reveals the omission of a crucial sentence that indicates that this problem was not merely a theoretical one. (Note: the top image is a composite of a paragraph that runs across two pages, which is why the font weight changes in a subtle way.)

But there is at least one instance of the Manhattan Project personnel deciding to remove something from the later edition. The major one noted by Kramish is what was called the “poisoning” problem. In the lithoprint version of the Smyth Report that was released in August 1945, there was a paragraph about a problem they had in the Hanford piles:

     Even at the high power level used in the Hanford piles, only a few grams of U-238 and of U-235 are used up per day per million grams of uranium present. Nevertheless the effects of these changes are very important. As the U-235 is becoming depleted, the concentration of plutonium is increasing. Fortunately, plutonium itself is fissionable by thermal neutrons and so tends to counterbalance the decrease of U-235 as far as maintaining the chain reaction is concerned. However, other fission products are being produced also. These consist typically of unstable and relatively unfamiliar nuclei so that it was originally impossible to predict how great an undesirable effect they would have on the multiplication constant. Such deleterious effects are called poisoning. In spite of a great deal of preliminary study of fission products, an unforeseen poisoning effect of this kind very nearly prevents operation of the Hanford piles, as we shall see later.

Reactor “poisoning” refers to the fact that certain fission products created by the fission process can make further fissioning difficult. There are several problematic isotopes for this. There are ways to compensate for the problem (namely, run the reactor at higher power), but it caused some anxiety in the early trials of the B-Reactor. The question of whether to include a reference to this was considered a “borderline” secret by Groves when Smyth was writing the report, but it got added in. Apparently someone had second thoughts after it was released, and so the sentence I’ve put in italics in the quote above was deleted from the Princeton University Press edition. The Russian Smyth Report claimed to be — and shows evidence of — having used the Princeton University Press edition as its main reference. However, that particular sentence about poisoning shows up in the Russian edition, word-for-word.2

20160212-Solzhenitsyn and the Smyth Report-pic3
“Atomic Energy for Military Purposes,” first edition of the Soviet Smyth Report translation made by G.M. Ivanov and published by the State Railway Transportation Publishing House, 1946. Source.

Kramish concluded:

     I think it is significant in that here we have evidence that at least one Soviet technical man has screened the Smyth Report in great detail and it is very unlikely that some of the references which we have hoped “maybe they won’t notice” have not been noticed. With particular regard to the statement that fission product poisoning very nearly prevents the operation of the Hanford piles, we must realize that that information most certainly has been compromised.3

This serves as a wonderful example of a very common principle in secrecy: if someone notices you trying to keep a secret, you will serve to draw more attention to what you are trying to hide.

But who read the Russian Smyth Report? I mean, other than the people actually participating in the Soviet atomic bomb project. Apparently it was published and available quite widely in the Soviet Union, which is an interesting fact in and of itself. One imagines that the American works that were chosen to be translated into Russian and mass-published must have been pretty selective during the Stalin years; a report about the United State’s atomic energy triumphs made the grade, for whatever reason.

20160212-Solzhenitsyn and the Smyth Report-pic5
Solzhenitsyn’s Gulag mugshot from 1953.
Source: Gulag Archipelago, scanned version from Wikimedia.org.

Which brings me to the event that got me thinking about the Russian Smyth Report again. For the past few years, on and off, I’ve been making my way through the unabridged edition of Aleksandr Solzhenitsyn’s Gulag Archipelago. It’s a long work, and historians take it with a grain of salt (it is not a work of academic history to say the least), but I find it fascinating, at times darkly humorous, at times shocking. Some of the chapters are skimmable (Solzhenitsyn has axes to grind that mean little to me at this point — e.g. against specific Soviet-era prosecutors). But occasionally there are just some really unexpected and surprising little anecdotes. And one of those involves the Smyth Report.

20160212-Solzhenitsyn and the Smyth Report-pic6
Timofeev-Ressovsky. Source.

At one point, Solzhenitsyn talks about his time in the Butyrskaya prison, a “hub” for transferring Gulag prisoners between different camps, albeit one that it was (in Solzhenitsyn’s account) easy to get “stuck” in while they were figuring out what to do with you (and perhaps forgetting about you). Shortly after he arrived, he was approached by “a man who was middle-aged, broad-shouldered yet very skinny, with a slightly aquiline nose.” The man, another prisoner, introduced himself: “[I am] Professor Timofeyev-Ressovsky, President of the Scientific and Technical Society of Cell 75. Our society assembles every day after the morning bread ration, next to the left window. Perhaps you could deliver a scientific report to us? What precisely might it be?” He was none other than the eminent biologist and geneticist Nikolai Timofeev-Ressovsky, a victim of Lysenkoism who had taken up a post in Germany before the rise of the Nazis, been re-captured in the Soviet invasion, and thrown into prison. Timofeev-Ressovsky, though not a name that rolls of the tongue today, was one of the most famous Russian biologists of his time, and one of the world experts on the biological effects of ionizing radiation. And, true to form, he had organized a science seminar in his cell while in Butyrskaya.

Solzhenitsyn continued:

     Caught unaware, I stood before him in my long bedraggled overcoat and winter cap (those arrested in winter are foredoomed to go about in winter clothing during the summer too). My fingers had not yet straightened out that morning and were all scratched. What kind of scientific report could I give? And right then I remembered that in camp I had recently held in my hands for two nights the Smyth Report, the official report of the United States Defense Department on the first atom bomb, which had been brought in from outside. The book had been published that spring. Had anyone in the cell seen it? It was a useless question. Of course no one had. And thus it was that fate played its joke, compelling me, in spite of everything, to stray into nuclear physics, the same field in which I had registered on the Gulag card.4
     After the rations were issued, the Scientific and Technical Society of Cell 75, consisting of ten or so people, assembled at the left window and I made my report and was accepted into the society. I had forgotten some things, and I could not fully comprehend others, and Timofeyev-Ressovsky, even though he had been in prison for a year and knew nothing of the atom bomb, was able on occasion to fill in the missing parts of my account. An empty cigarette pack was my blackboard, and I held an illegal fragment of pencil lead. Nikolai Vladimirovich took them away from me and sketched and interrupted, commenting with as much self-assurance as if he had been a physicist from the Los Alamos group itself.

What are the odds of all of this having happened? The Smyth Report itself was pretty improbable. The Soviets deciding to publish it themselves strikes me as unpredictable. That Solzhenitsyn would run across it in a camp seems entirely fortuitous. And finally, that Solzhenitsyn would be the one who would end up explaining it to Timofeyev-Ressovsky, an expert on the radiation effects, seems like a coincidence that a writer would abhor — it’s just too unlikely.

And yet, sometimes history lines up in peculiar ways, does it not? I am sure it never occurred to Smyth, or to Groves, that the report would end up being much-sought-after Gulag reading.


     1. On the publication history of the Smyth Report, see both H.D. Smyth, “The ‘Smyth Report’,” and Datus C. Smith, Jr., “The Publishing History of the ‘Smyth Report,'” both in Princeton University Library Chronicle 37, no. 3 (Spring 1976), 173-190, 191-203, respectively. For a copy of the lithograph version of the report, see the Manhattan District History, Book 1, Vol. 4, Chapter 8, Part 2. A scanned copy of the Princeton University Press edition is available on Archive.org.
     2. “Несмотря на большое количество предварительных исследований продуктов деления, непредвиденный отравляющий эффект такого рода едва не заставил приостановить работы в Хэнфорде, с чем мы встретимся позднее.” A transcribed copy of the Russian Smyth Report can be found online here.) Cf. Henry D. Smyth, Atomic Energy for Military Purposes (Princeton University Press, 1945), 135, and paragraph 8.15 in the lithograph edition.
     3. Arnold Kramish to H.A. Fidler, “Russian Smyth Report,” (18 September 1948), in Richard C. Tolman Papers, Caltech Institute Archives, Pasadena, California, Box 5, Folder 4.
     4. Solzhenitsyn recorded his “occupation” as “nuclear physicist” on his Gulag registration card on a whim, despite knowing nothing about nuclear physics. Elsewhere in the book he refers to nuclear physics as the kind of intellectual “hobby” that one who was not engaged with the world might think about, not realizing the horrors that lurked behind the curtain of Soviet society. The presence of nuclear themes in Solzhenitsyn’s work is probably fodder for a Slavic studies article.
     5. Aleksandr I. Solzhenitsyn, The Gulag Archipelago 1918-1956: An Experiment in Literary Investigation, I-II, Thomas P. Whitney, trans. (New York: Harper and Row, 1974), 598-599.

2 Responses to “Solzhenitsyn and the Smyth Report”

James Brooks says:
February 12, 2016 at 11:36 pm

You’ve reminded me that Gordin’s “Red Cloud at Dawn” has a pretty interesting explainer on the Soviet reaction to the Smyth Report that made me not discount Solzhenitsyn’s account. From p. 100:
     “The report was fully translated into Russian by the middle of November and was published in early 1946 with a print run of thirty thousand copies, an astronomical number for Soviet books in general, and especially ones of a technical nature. The number of copies was set by the Scientific and Technical Committee of the First Chief Directorate (the administrative body for the nuclear project), and the book’s sale was carefully choreographed. Sixty percent were to be directed for sale to scientists and to the libraries of the scientific institutes of the Academy of Sciences. The remaining 40 percent would be divided with half on sale at universities and the other half in bookstores. The price was also set by the committee at a very affordable five rubles a copy.

Gene Dannen says:
February 14, 2016 at 4:51 pm

Nice work, Alex. You piqued my interest about the deletion, so I compared my multiple copies of the Smyth Report. The British edition, published in 1945 by His Majesty’s Stationery Office, included the deleted sentence. So did the 1947 reprinting of the U.S. Government Printing Office edition. It seems that the left hand of the censor didn’t know what the right hand was doing.

Оригинал: blog.nuclearsecrecy.com

[Раскрыть ТЕКСТ]
«Доклад Смита» - одна из самых невероятных вещей, появившихся во время Второй мировой войны. Одно дело представить, что Соединенным Штатам удастся осуществить ядерное деление - совершенно новое научное открытие, о котором было объявлено в 1939 году, и разработали два полностью реализованных промышленных метода обогащения урана, три ядерных реактора промышленного размера (плюс несколько экспериментальных). одно) и три ядерных оружия к лету 1945 года. Это уже достаточно невероятно, тем более что их полномасштабная работа над проектом началась только в конце 1942 года. Что действительно выводит его на странную территорию, так это представить себе, что сразу после используя упомянутое супероружие, они опубликовали книгу, объясняющую, как это было сделано. Я не могу представить себе никакой другой параллельной ситуации в истории, ни до, ни после.

Оригинальный пресс-релиз о Smyth Report, выпущенный только через несколько дней после бомбардировки Нагасаки. Сам Трумэн лично принял окончательное решение о том, следует ли выпускать отчет. Источник: Книга истории Манхэттенского округа 1, том 4, глава 8.

Я уже писал в «Докладе Смита», говоря о парадоксальном сочетании мотивов, которые привели к его созданию: гражданские ученые хотели, чтобы американский народ имел факты, чтобы они могли быть хорошими гражданами в условиях демократии, в то время как военные хотели чего-то, что устанавливало бы пределы того, что было допустимо в речи. Гровс и его представители (а именно, Генри Смит и Ричард Толман) разработали первые критерии рассекречивания для ядерного оружия, решая, что включить в доклад, а что нет. Гровс был обеспокоен секретными деталями, но не общей картиной (например, какие методы производства расщепляющегося материала работали и как они грубо работали), которую, по его мнению, было бы слишком легко узнать из газетных отчетов. Были даже те, кто в то время критиковал этот подход, поскольку именно эта общая картина могла бы обеспечить дорожную карту для бомбы, и подробности станут известны каждому, кто начал этот путь.

В любом случае Советы быстро перевели Смитский доклад на русский язык. Доклад о русском смите - очень точный и точный перевод. Американский физик Арнольд Крамиш рассмотрел его в 1948 году и заметил, что Советам удалось подготовить документ, который показал, что они уделяли очень пристальное внимание оригиналу, в частности, что у них было несколько выпусков Смитского доклада, и заметил различия. Первое издание Smyth Report было литопечаткой, созданной армией, и только около 1000 экземпляров было напечатано и выпущено через несколько дней после бомбардировки Нагасаки. В сентябре 1945 года издательство Princeton University Press под заголовком «Атомная энергия для военных целей» опубликовало печатную версию. Большинство различий между этими двумя изданиями носят косметический характер, например, использование полных имен ученых вместо инициалов. В некоторых местах есть незначительные дополнения к изданию Princeton University Press.1

Теперь вы видите это, теперь вы не… сравниваете разделы о «отравлении груды» в оригинальной литографической редакции «Отчета о Смите» (вверху) и в более поздней версии, опубликованной издательством Принстонского университета (внизу), выявляется упущение важного предложения. это указывает на то, что эта проблема была не просто теоретической. (Примечание: верхнее изображение представляет собой составную часть абзаца, которая пересекает две страницы, поэтому вес шрифта изменяется незначительным образом.)

Но есть, по крайней мере, один случай, когда сотрудники Манхэттенского проекта решили что-то удалить из более поздней редакции. Крамиш отметил, что основной проблемой является проблема «отравления». В распечатанной версии Smyth Report, выпущенной в августе 1945 года, был параграф о проблеме, с которой они столкнулись в кучах Хэнфорда:

Даже при высокой мощности, используемой в сваях Хэнфорда, на миллион грамм присутствующего урана в день расходуется всего несколько граммов урана-238 и урана-235 в день. Тем не менее, последствия этих изменений очень важны. По мере истощения U-235 концентрация плутония увеличивается. К счастью, сам плутоний расщепляется тепловыми нейтронами и, таким образом, имеет тенденцию уравновешивать уменьшение количества U-235 в том, что касается поддержания цепной реакции. Однако производятся и другие продукты деления. Они состоят, как правило, из нестабильных и относительно незнакомых ядер, поэтому изначально было невозможно предсказать, насколько велик нежелательный эффект, который они могут оказать на константу умножения. Такие вредные эффекты называются отравлениями. Несмотря на большое количество предварительных исследований продуктов деления, непредвиденный эффект отравления почти предотвращает работу свай Хэнфорда, как мы увидим позже.

Реакторное «отравление» относится к тому факту, что определенные продукты деления, создаваемые процессом деления, могут затруднять дальнейшее деление. Для этого есть несколько проблемных изотопов. Существуют способы компенсировать проблему (а именно запустить реактор на более высокой мощности), но это вызвало некоторое беспокойство в ранних испытаниях B-Reactor. Вопрос о том, включать ли ссылку на это, считался «пограничным» секретом Гровс, когда Смит писал отчет, но он был добавлен. Видимо, у кого-то были вторые мысли после того, как он был выпущен, и поэтому предложение, которое я поставил курсивом в приведенной выше цитате был удален из издания Princeton University Press. В «Докладе о русском смите» утверждается, что он является доказательством использования издания «Принстонский университет» в качестве основного источника. Тем не менее, это конкретное предложение об отравлении появляется в русском издании, дословно.

«Атомная энергия для военных целей», первое издание перевода «Советского Смита», сделанное Г.М. Иванова и опубликовано Государственным издательством железнодорожного транспорта, 1946. Источник.

Крамиш пришел к выводу:

Я думаю, что это важно, потому что здесь у нас есть доказательства того, что по крайней мере один советский технический специалист очень подробно просмотрел доклад Смита, и очень маловероятно, что некоторые из ссылок, которые мы надеялись «возможно, они не заметят», не имели было замечено Принимая во внимание утверждение о том, что отравление продуктами деления практически предотвращает работу свай Хэнфорда, мы должны понимать, что эта информация, несомненно, была скомпрометирована.

Это служит прекрасным примером очень распространенного принципа секретности: если кто-то заметит, что вы пытаетесь сохранить секрет, вы будете привлекать больше внимания к тому, что вы пытаетесь скрыть.

Но кто читал «Русский Смит Доклад»? Я имею в виду, кроме людей, фактически участвующих в советском проекте атомной бомбы. По-видимому, он был опубликован и доступен довольно широко в Советском Союзе, что само по себе является интересным фактом. Можно предположить, что американские произведения, которые были выбраны для перевода на русский язык и массового опубликования, должны были быть довольно избирательными в сталинские годы; отчет о победах США в атомной энергетике получил оценку по любой причине.

Солженицынская фотография Гулага с 1953 года.
Источник: Архипелаг Гулаг, отсканированная версия с Wikimedia.org.

Это подводит меня к событию, которое снова заставило меня задуматься о «Докладе о русском смите». Последние несколько лет я пробираюсь сквозь неиссякаемый выпуск архипелага Александра Солженицына «Гулаг». Это долгая работа, и историки воспринимают ее с недоверием (это не произведение академической истории, если не сказать больше), но я нахожу это увлекательным, иногда мрачным, иногда шокирующим. Некоторые из глав являются разборчивыми (у Солженицына есть оси, которые мало что значат для меня, например, против конкретных прокуроров советских времен). Но иногда встречаются просто некоторые неожиданные и удивительные маленькие анекдоты. И один из них связан с докладом Смита.

В какой-то момент Солженицын рассказывает о своем пребывании в Бутырской тюрьме, «центре» для перемещения узников ГУЛАГа между различными лагерями, хотя в том, что его (по мнению Солженицына) легко «застрять», пока они выясняли, что делать. делать с тобой (и, возможно, забыть о тебе). Вскоре после приезда к нему подошел «мужчина средних лет, широкоплечий, но очень худой, со слегка орлиным носом». Другой заключенный представился: «[Я] профессор Тимофеев-Рессовский Президент Научно-технического общества ячейки 75. Наше общество собирается каждый день после утреннего рациона хлеба рядом с левым окном. Возможно, вы могли бы доставить нам научный доклад? Что именно это может быть? ». Он был не кем иным, как выдающимся биологом и генетиком Николаем Тимофеевым-Рессовским, жертвой лысенковства, который занимал пост в Германии до появления нацистов, был вновь захвачен в плен во время советского вторжения, и брошен в тюрьму. Тимофеев-Рессовский, хотя это и не имя, которое катит язык сегодня, был одним из самых известных российских биологов своего времени и одним из мировых экспертов по биологическому воздействию ионизирующего излучения. И, честно говоря, он организовал научный семинар в своей камере, находясь на Бутырской.

Солженицын продолжил:

Застигнутый врасплох, я стоял перед ним в длинном пальто и зимней кепке (арестованные зимой обречены ходить в зимней одежде и летом). В то утро мои пальцы еще не выпрямились и все поцарапались. Какой научный отчет я могу дать? И тут же я вспомнил, что в лагере недавно две ночи держал в своих руках «Смит-рапорт», официальный отчет Министерства обороны США о первой атомной бомбе, которая была привезена извне. Книга была опубликована той весной. Кто-нибудь в камере видел это? Это был бесполезный вопрос. Конечно никто не имел. И поэтому судьба сыграла свою шутку, заставив меня, несмотря ни на что, отклониться от ядерной физики, той же области, в которой я зарегистрировался на карте ГУЛАГа.

После того, как пайки были выпущены, Научно-техническое общество ячейки 75, состоящее из примерно десяти человек, собралось у левого окна, и я сделал свой отчет и был принят в общество. Я забыл некоторые вещи, и я не мог полностью понять другие, и Тимофеев-Рессовский, хотя он был в тюрьме в течение года и ничего не знал об атомной бомбе, был в состоянии заполнить недостающие части моего счета , Моей доской была пустая пачка сигарет, и я держал нелегальный кусок карандаша. Николай Владимирович забрал их у меня, рисовал и прерывал, комментируя с такой же уверенностью в себе, как если бы он был физиком из самой группы в Лос-Аламосе 5.

Какова вероятность того, что все это произошло? Само Сообщение о Смите было довольно невероятным. Советы, решившие ее опубликовать, сами по себе кажутся мне непредсказуемыми. То, что Солженицын перебежит его в лагере, кажется совершенно случайным. И, наконец, то, что Солженицын будет тем, кто в конечном итоге объяснит это Тимофееву-Рессовскому, эксперту по радиационным эффектам, кажется совпадением, которое писатель будет ненавидеть - это слишком маловероятно.

И все же иногда история выстраивается особым образом, не так ли? Я уверен, что Смиту и Гроувсу никогда не приходило в голову, что доклад окажется столь востребованным чтением в ГУЛАГе.

См. также:
Copyright notice in book says, Copyright 1945, by H. D. Smyth. Reproduction in whole or in part authorized and permitted.
- Smyth Report // en.wikipedia.org
     For the 2003 report on corporate governance submitted to the UK government, see Smith Report.
     The Smyth Report is the common name of an administrative history written by American physicist Henry DeWolf Smyth about the Manhattan Project, the Allied effort to develop atomic bombs during World War II. The full title of the report is A General Account of the Development of Methods of Using Atomic Energy for Military Purposes. It was released to the public on August 12, 1945, just days after the atomic bombings of Hiroshima and Nagasaki on August 6 and 9.
     Smyth was commissioned to write the report by Major General Leslie R. Groves, Jr., the director of the Manhattan Project. The Smyth Report was the first official account of the development of the atomic bombs and the basic physical processes behind them. It also served as an indication as to what information was declassified; anything in the Smyth Report could be discussed openly. For this reason, the Smyth Report focused heavily on information, such as basic nuclear physics, which was either already widely known in the scientific community or easily deducible by a competent scientist, and omitted details about chemistry, metallurgy, and ordnance. This would ultimately give a false impression that the Manhattan Project was all about physics.
     The Smyth Report sold almost 127,000 copies in its first eight printings, and was on The New York Times best-seller list from mid-October 1945 until late January 1946. It has been translated into over 40 languages. <...>

- Smith Report // en.wikipedia.org
     For the 1945 history of the Manhattan Project, see Smyth Report.
     The Smith Report was a report on corporate governance submitted to the UK government in 2003. It was concerned with the independence of auditors in the wake of the collapse of Arthur Andersen and the Enron scandal in the US in 2002. Its recommendations now form part of the Combined Code on corporate governance, applicable through the Listing Rules for the London Stock Exchange.
     It was substantially influenced by the views taken by the EU Commission.[1] One important point was that an auditor himself should look at whether a company's corporate governance structure provides safeguards to preserve his own independence. <...>

Henry DeWolf Smyth
- Henry DeWolf Smyth // en.wikipedia.org
     Henry DeWolf "Harry" Smyth[1] (/ˈhɛnri dəˈwʊlf ˈsmaɪθ/;[2] May 1, 1898 – September 11, 1986) was an American physicist, diplomat, and bureaucrat. He played a number of key roles in the early development of nuclear energy, as a participant in the Manhattan Project, a member of the U.S. Atomic Energy Commission (AEC), and U.S. ambassador to the International Atomic Energy Agency (IAEA).
     Educated at Princeton University and the University of Cambridge, he was a faculty member in Princeton's Department of Physics from 1924 to 1966. He chaired the department from 1935 to 1949. His early research was on the ionization of gases, but his interests shifted toward nuclear physics beginning in the mid-1930s.
     During World War II he was a member of the National Defense Research Committee's Uranium Committee and a consultant on the Manhattan Project. He wrote the Manhattan Project's first public official history, which came to be known as the Smyth Report.
     On the AEC from 1949 to 1954, Smyth argued unsuccessfully against a crash course to develop the hydrogen bomb and in favor of international control of nuclear weapons. He was the sole member of the commission to vote against stripping J. Robert Oppenheimer's security clearance. As IAEA ambassador from 1961 to 1970 he played an important role in the realization of the Nuclear Non-Proliferation Treaty.
     He received the Atoms for Peace Award in 1968 and the U.S. State Department's Distinguished Honor Award in 1970. The American Nuclear Society's award for "nuclear statesmanship", of which he was the first recipient, is named in his honor. <...>

- Манхэттенский проект // Википедия