?

Log in

No account? Create an account
Voikov

voiks


Войковский журнал

"И на обломках самовластья напишут наши имена!"


Previous Entry Share Next Entry
Любомир Левчев: «Ты следующий»
Voikov
voiks
Любомир Левчев: Любомир Левчев: Ты следующий (2012)
Любомир Левчев
Ты следующий
Издательство: «Астрель», «Corpus» 2012 г.
ISBN: 978-5-271-43445-7, 978-985-20-0067-3
 
Описание
Любомир Левчев - крупнейший болгарский поэт и прозаик, лауреат многих престижных международных премий. Удостоен золотой медали Французской академии за поэзию и почетного звания Рыцаря поэзии. "Ты следующий" - история его молодости, прихода в литературу, а затем и во власть. В прошлом член ЦК Болгарской компартии, заместитель министра культуры и председатель Союза болгарских писателей, Левчев начинает рассказ с 1953 года, когда после смерти Сталина в так называемом социалистическом лагере зародилась надежда на ослабление террора, и завершает своим добровольным уходом из партийной номенклатуры в начале 70-х. Перед читателем проходят два бурных десятилетия XX века: жесточайшая борьба внутри коммунистической элиты, репрессии, венгерские события 1956 года, возведение Берлинской стены, Карибский кризис и убийство Кеннеди, Пражская весна и вторжение советских танков в Чехословакию. Спустя много лет Левчев, отойдя от коммунистических иллюзий и работая над этой книгой, определил ее как попытку исповеди, попытку "рассказать о том, как поэт может оказаться на вершине власти".

Глава 3
 
Экзамен на аттестат зрелости

Но никогда уже не бывает так, как в ту недолгую пору, когда он и я были одно,
когда вера в будущее и смутная тоска о прошедшем сливались в неповторимое чудо
и жизнь на самом деле становилась сказкой.

Френсис Скотт Фицджеральд


 
1953

 
Весна еще не прошла через Владайское ущелье. Витоша и Люлин — две влюбленные горы, разделенные дорогой, посылали друг другу воздушные поцелуи. Зимнее солнце ползло, как раненый беглец. В скором времени ночь должна была его настигнуть, и оно спешило написать кровью на снегу свое последнее послание: поведать о чем-то, что было украдено у богов, раскрыть некую невыносимую тайну, которую солнечный диск не желал уносить с собой в небытие.

Велико Тырново. 1940 г. Мы с отцом смотрим на мир. Он проживет еще шесть лет. Я – шестьдесят. А мир?
Велико Тырново. 1940 г. Мы с отцом смотрим на мир. Он проживет еще шесть лет. Я – шестьдесят. А мир?


Я сидел один за последней партой и сочинял такие вот «лирические зарисовки», вместо того чтобы, как все, готовиться к экзамену.

И тут прогремел этот резкий несвоевременный звонок.

В глазах директрисы читалась паника. Нас согнали в физкультурный зал, как пассажиров тонущего корабля — в спасательную шлюпку. Репродуктор на максимальной громкости повторял: «5 марта в 9 часов 50 секунд вечера после тяжелой болезни скончался Иосиф Виссарионович Сталин».

Я стоял у двери и словно бы погружался во мрак — особый вид темноты внутри меня, ощущение, которое мне не довелось испытывать ни до, ни после. «Сейчас», рассуждая с позиции «того дня», я понимаю, что мое тогдашнее чувство не было похоже на скорбь по человеку. Скорее всего, это был страх.

Рядом со мной стоял Князь, который строил разнообразные гримасы, выражающие потрясение, и иронично мне подмигивал. Когда объявили минуту молчания, воцарилась такая тишина, как будто учитель открыл классный журнал. Судьба листала свой блокнотик с оценками.

На сцене их было всего двое: огромный портрет Сталина, а под ним — наша маленькая директриса. Она рыдала. А он улыбался. И вдруг я увидел, что наверху, по карнизу, обрамляющему сцену, ползет огромная крыса. Эти сатанинские отродья частенько прерывали наши занятия. Но на сей раз в острой мордочке, в красных глазках было что-то гипнотическое. Замерев, я думал: вот сейчас раздастся первый писк, и все разбегутся. Даже плачущая директриса. Останутся только портрет и крыса. И они поговорят о чем-нибудь своем. Скажут что-то вроде: «Я не дам им покинуть корабль». Вместо этого мы услышали звук падающего тела. Какая-то слишком чувствительная школьница упала в обморок. «Скорбит по Сталину», — говорили потом. А она призналась мне, что тоже заметила крысу. Ну с кем не бывает — в жизни иногда случается увидеть крыс (Rattus). Короче говоря, невидимая Смерть Бессмертного стала судьбоносным вопросом нашего экзамена на аттестат зрелости.
<...>
В похоронах Сталина не было новых символов. Ему даже не выделили отдельного покоя, а потеснили Ленина, как в коммуналке. Рекордным было только число раздавленных осиротевшей толпой — более 500 человек!
 

 
В эти дни у меня гостил Князь, намереваясь вместе со мной послушать западные радиостанции. У нас дома стоял мощный радиоприемник «сименс», а еще мы решили, что у меня безопаснее. И вот по Би-би-си мы узнали, что Прокофьев дерзнул умереть одновременно со Сталиным. Князь переводил и заливался от смеха:

— Вот это да! Каков гражданин! Merde! Враг народа! Прямо как я.

В Родопах с Никитой Лобановым (крайний справа) в поисках гранатового месторождения. 1951 г.
В Родопах с Никитой Лобановым (крайний справа) в поисках гранатового месторождения. 1951 г.


До этого мне уже много раз доводилось использовать полиглотские способности моего друга. Он писал за меня самостоятельные по французскому, а я за него — контрольные по «конституции». Я сидел за одной партой с самим князем Никитой Дмитриевичем Лобановым-Ростовским. Сначала во Второй мужской гимназии, а потом в новой Пятой объединенной школе на остановке «Павлово». Светловолосый, стройный (он был чемпионом Республики по плаванию стометровки брассом), ироничный и гордый, среди шпаны софийских пригородов Никита выделялся, как гепард в стае дворовых шавок.

— Мой дворянский титул в моей фамилии, — говорил он. — За Ладогой возвышается Ростов Великий… Отнять его у меня просто невозможно.

Да, предки Никиты — варяги, потомки Рюрика, — получали свои чины не по царскому благоволению, а за собственные заслуги при основании русских княжеств.

Ночью мы с Никитой ходили воровать черешню. Плюясь в темноте косточками, я слушал, как его княжеское семейство оказалось здесь, убегая от революции. Когда Красная армия вошла в Болгарию, Лобановы попытались укрыться в Греции. Их поймали на границе. И всех: отца, мать и сына — бросили в Центральную тюрьму. Там Никита ходил в комбинезоне, выкроенном из мешка. Помогло официальное ходатайство из Франции: их освободили. Но вскоре после этого его отец бесследно исчез. Как-то утром он вышел за газетой и больше не вернулся…

Когда мы бродили по влажным ночным лугам и пробирались среди хрупких веток красных черешневых вселенных, Никита еще верил, что его отец жив. Им, мол, кто-то шепнул, что его видели, что он вроде бы был в Сибири, а потом перебрался в Германию… Но сегодня у Никиты есть документ о том, что его отца почти сразу ликвидировали в засекреченном советском концлагере около Пазарджика. Все арестанты до единого были расстреляны. А потом и сторожа. А потом и палачи. Все, до последнего свидетеля. А на месте лагеря сразу посадили лес.

Что-то тянуло Никиту к земле. Тогда мы увлекались геологией. Вместе с еще одним нашим одноклассником, Платоном Чумаченко, мы искали редкие и красивые минералы.

На Владайской возвышенности цвели синие крокусы прямодушного аметиста. Еще выше, на склонах Витоши, в пегматитовых жилах между искорками кварца, слюды и лунного камня виднелись острые булавки волшебных зрачков черноглазого турмалина. А рядом с Калково — селом, оказавшимся на дне водохранилища им. Сталина, — мы находили гигантские кристаллы мориона и дымчатого кварца. Древние фракийцы верили, что это наконечники падающих с неба молний. Целый мир, задымленный войнами, медленно погружался в новое озеро. И мы воображали, что спасаем частички воспоминаний о нем…

Сейчас, раз уж я вспомнил все эти давние приключения, можно сказать, что сам морион пустился на поиски меня, чтобы спасти хотя бы частичку меня самого. Ему на память.

А Князь, один из лучших сегодня в мире специалистов по бриллиантам, всегда, когда выбирается в Болгарию даже на день, обязательно поднимается на Витошу — обходит старые месторождения.

— Ты был у турмалинов? — как-то спросил его я.

— Я попытался их найти, но, увы, над ними посадили лес.

И я тут же сменил тему:

— А помнишь, как ты переводил мне великого и непереводимого Маяковского?

— Конечно. Маяковского, футуриста-чекиста. Застрелившегося от обиды, что его не расстреляли…
<...>

Лиля Юрьевна Брик подарила мне несколько фотографий со своим автографом. На одной из них она сидит вместе с Осипом Бриком и Владимиром Маяковским.
Лиля Юрьевна Брик подарила мне несколько фотографий со своим автографом. На одной из них она сидит вместе с Осипом Бриком и Владимиром Маяковским.



Я оказался среди тех немногих, чьи результаты экзамена не аннулировали. Уже тогда судьба лишила меня блаженства «быть как все». Мне было грустно. А может, грусть объяснялась внезапным окончанием какого-то этапа взросления. Я чувствовал себя одиноким. Как будто все мои друзья сговорились исчезнуть.

Князь Никита Лобанов-Ростовский сейчас похож на ангела из рассказов Маркеса
Князь Никита Лобанов-Ростовский сейчас похож на ангела из рассказов Маркеса


Никита Лобанов получил разрешение переехать жить в Париж. Их выпустили, потому что его мать была безнадежно больна раком. Остатки княжеской семьи складывали остатки своих семейных реликвий в простые деревянные ящики. Пока еще их не вынесли во двор, я масляной краской (синим кобальтом) выводил на крышках адрес: 4, Rue de Sèze, Paris 9, France.

Одна изящная кривая сабля в кожаных ножнах с медным наконечником то вроде бы влезала в ящик, а то вызывающе торчала из него. В какой-то момент Никита разозлился:

— Я ее продам! Хочешь купить?

— Глупости! А деньги откуда?

— А за полцены?

Я ничего не ответил.

Мне хотелось спрятать в эти ящики всю свою жизнь. Чтобы и она эмигрировала. Освободилась от меня и от того проклятия, что зовется будущим. Но потом я отказался от этой идеи, чтобы освободить место сабле.

Никита уехал, как Маленький принц, который покинул свою планету. На софийском перроне несколько белогвардейцев плакали и махали рукой: «Не забывайте! Не забывайте!» Потом дым из трубы локомотива, разбухнув, повис в воздухе, как привидение, играющее с людьми.

С этого момента мы с моим одноклассником Князем стали жить в двух разных мирах, в двух пылающих ненавистью друг к другу «лагерях». Но судьба решила сделать нас своими баловнями: каждого в его системе. Интересно, смогла бы мировая ненависть отравить нашу юношескую дружбу, как и все на своем пути?

Нет. Этого бы не произошло. И все же жизнь, словно нарочно, создавала такие ситуации, в которых мы могли бы позабыть друг друга, охладеть друг к другу или поссориться. Когда я был главным редактором газеты в Болгарии, Никита работал директором банка в США. Но стоило нам только встретиться (а мы встречались), как мы снова становились прежними, теми самыми детьми или юношами, которые готовы были радоваться успеху друга, нашедшего новый кристалл. И никто не спрашивал, кто из нас олицетворяет реализованное будущее, а кто — прошлое, о котором мы мечтаем. И хрупкое мгновение все повторялось, как будто судьба всей вселенной зависела от сказочного сна нашей дружбы.
<...>

Встреча Тодора Живкова с молодыми интеллектуалами. 1968 г.
Встреча Тодора Живкова с молодыми интеллектуалами. 1968 г. В лесу над дворцом Быстрица, слева направо: Анастас Стоянов, Лада Галина, Тодор Живков, Златка Дыбова, генерал Христо Русков и Орлин Орлинов. На втором плане: Джери Марков и я. Впереди присел на корточки Светлин Русев. Имена еще двоих присутствующих мне неизвестны.



Глава 7
 
Три портрета Невидимки


Классические святые христианства бичевали свое тело
во имя духовного спасения массы;
современные просвещенные святые бичуют тело массы
во имя собственного духовного спасения.

К. Маркс


С Людмилой Живковой на Десятом съезде БКП. 1971 г.
С Людмилой Живковой на Десятом съезде БКП. 1971 г. Я тогда и представления не имел о внутрипартийных брожениях. Это интересовало меня в последнюю очередь. И тем сильнее было мое удивление, когда в конце съезда я услышал свое имя в числе тех, кого предлагали выдвинуть в члены ЦК БКП.


Читая эти страницы в рукописном варианте, мой старый товарищ Никита Дмитриевич, князь Лобанов Ростовский, возбужденно повторял: “Любомир, помни сам и ясно напиши в книге, что Сталин лично и персонально виноват в каждом убийстве из этих миллионов. Волкогонов показывал мне оригиналы тысячи указов о массовых убийствах. В самом их верху стоит собственноручная подпись Сталина!” На что я осторожно возражал: но ведь любой глава государства лично подписывает каждый смертный приговор…

Однажды я спросил у моего доброго друга Аркадия Ваксберга:

– Ты копался в тайных архивах и документах больше, чем кто либо другой. Скажи, там, наверху, в политбюро, только Сталин был убийцей? А остальные? Троцкий? Бухарин? Радек? Тухачевский? Вышинский? Хрущев? Брежнев?

Это было в начале 80 х. Было еще опасно задавать подобные вопросы. И еще опаснее было отвечать на них. Но Аркадий грустно взглянул на меня и ответил без колебаний:

– Все они убийцы…

Я уже говорил, но готов повторять снова и снова, что в первой половине XX века в Европе совершались чудовищные массовые убийства. Две мировые войны и серия мелких войн, связанных с цепочкой революций, сливаются в одну общую резню, в единый колоссальный геноцид. Два поколения жертв двух поколений убийц. Кого и почему нужно было уничтожить? Никто даже не попытался ответить на этот вопрос всерьез. Потому что другая, вторая половина XX века была заполнена отчаянными попытками переложить историческую вину за все эти ужасы на кого нибудь другого. Уничтожить следы, которые могли бы привести нас к ответу на вопросы без ответа. Спасти вполне себе живого Человека убийцу. И я боюсь, что цель была достигнута.

И Сталин, который считался отцом народов, стал в нашем веке спасительным алиби для убийц народов.
<...>

Источник: you-books.com