?

Log in

No account? Create an account
Voikov

voiks


Войковский журнал

"И на обломках самовластья напишут наши имена!"


Previous Entry Share Next Entry
Генис В.Л. Григорий Зиновьевич Беседовский. Статья (2)
Voikov
voiks
Часть-1 Часть-2 Часть-3
V-Logo-Рабкрин
РАБКРИН | 19.03.2015

ГРИГОРИЙ ЗИНОВЬЕВИЧ БЕСЕДОВСКИЙ
Автор: В. Л. ГЕНИС
Генис Владимир Леонидович — историк.
Вопросы истории, № 7, Июль 2006, C. 37-58.

Продолжение.

Комиссар немедленно снесся по телефону со своим начальством, которое решило, что просьбу Беседовского, выполнявшего в отсутствие Довгалевского функции полпреда, следует удовлетворить. Поэтому всего несколько минут спустя директор судебной полиции А. Бенуа в сопровождении квартального комиссара и Беседовского стучали в двери советского полпредства. После долгих пререканий растерявшиеся служащие впустили непрошеных гостей во двор, и Беседовский из «ложи» консьержа связался по внутреннему телефону со своей квартирой. Не рискуя вызвать еще более громкий скандал, Ройзенман поспешил выпустить из здания жену Беседовского и их десятилетнего сына Артура, а секретарь полпредства почтительно заверил господина Бенуа, что личные вещи семьи будут немедленно вынесены на улицу. Под присмотром полицейских Беседовский усадил жену и сына в такси, погрузил вещи и, горячо поблагодарив полицейских, отбыл в гостиницу, а утром, приободрившись, явился во французский МИД на Кэ д’Орсэ, где сделал политическое заявление принявшему его чиновнику:

«Я давно указывал в своих донесениях советскому правительству на опасность его внутренней и внешней политики. Эта политика уже довела Россию до такого состояния слабости, что даже Китай может безнаказанно издеваться над ней и обращаться с ней так, как ни одно государство не смело обращаться с другим. Я указывал, что выступления, организованные Коминтерном 1 августа18, — глупость, единственным результатом которой будет международная изоляция России. Я критиковал аграрную политику правительства, указывая, что хлебные реквизиции уже вооружили против нас большинство населения. Правительство эксплуатирует крестьян, пользуясь промышленной монополией и непомерно увеличивая цены на продукты государственной промышленности. Особенно я критиковал советскую выборную систему. Кандидаты навязываются силой. Только демократизация советов может ослабить равнодушие и враждебность трудящихся классов. Без демократии страна бессильна выйти из критического состояния, которое она переживает. Эксплуатация крестьянства, насильственные выборы и режим диктатуры сеют недовольство и нужду как в городах, так и в деревнях. Ройзенман, член ЦКК и коллегии ГПУ, прибыв в Париж, потребовал, чтобы я отрекся от моих ересей, поехал в Москву и предстал перед партийным судом. Но я не из тех, кого сажают в тюремные погреба. Я знаю, что вся Россия думает, как я. Отказавшись повиноваться Ройзенману и презрев его полномочия, я разбил свою карьеру, но жест мой полезен для России. Я должен был его сделать. Россия и революция нуждаются в таких жестах, чтобы не быть униженными даже перед Китаем. Я обратился за помощью к французской полиции, чтобы спасти жену и сына. Я знал, что семье моей, как и мне самому, грозит «несчастный случай», который «все устроил бы», если бы мы хоть на одну ночь остались в здании посольства после моего столкновения с Ройзенманом»19.

В тот же день И. П. Товстуха телеграфировал в Сочи отдыхавшему там И. В. Сталину: «Сегодня получено сообщение, что Беседовский ушел из посольства, запротоколировал у французских властей версию о преследовании его с нашей стороны, характеризуя при этом Ройзенмана как главного чекиста».

Хотя в беседе с представителями лондонской прессы Довгалевский объяснял бегство советника его «дурными личными отношениями с персоналом посольства», чины последнего не нашли ничего лучшего как объявить Беседовского «психически ненормальным». По свидетельству невозвращенца Н. П. Крюкова-Ангарского, служившего тогда в Париже генеральным секретарем правления советского банка, председатель правления, коммунист С. А. Мурадьян, с жаром говорил ему: «Слышал? Беседовский с ума сошел. Стал бросаться на всех в полпредстве, а потом убежал». Но, заглянув в свежую прессу, Мурадьян слегка приуныл. «Какая чепуха! — воскликнул он, пробежав глазами газетную заметку. — Никакого Ройзенмана нет и не было! Я это досконально знаю. Никто Беседовского не задерживал. Это — бред сумасшедшего! Мания преследования. А газеты нарочно раздувают!» К завтраку приехал в банк и его директор Д. С. Навашин (в 1930 г. также отказался ехать в СССР), который «с видом профессора, только что исследовавшего больного, авторитетно объявил: «Маленький припадок буйного помешательства. Все образуется. Померещились ему сдуру и чекисты и Ройзенман…»» Но, так как парижские газеты в мельчайших подробностях описывали все обстоятельства бегства Беседовского, вскоре Крюков-Ангарский застал Навашина, когда он, в крайне возбужденном состоянии, безуспешно пытался связаться по телефону с Довгалевским и, что называется, рвал и метал: «Черт знает, что такое! Сначала дали директиву говорить, что Беседовский — сумасшедший, а теперь, оказывается, не сумасшедший, а растратчик. За кого они меня принимают?»

В полпредстве и торгпредстве, вспоминал Крюков-Ангарский, царила паника и распространялись абсолютно невообразимые слухи, а на собрании ячейки появившийся, наконец, на всеобщее обозрение Ройзенман нещадно бичевал себя и каялся. Впрочем, закончил Ройзенман свое «покаяние» неожиданным заявлением о том, что судить его будут потом, а сейчас он сам займется следствием, почему никто из коммунистов полпредства не изобличил предателя Беседовского. Однако выступивший следом Довгалевский, оправдываясь, говорил, что не замечал в советнике ничего предосудительного и ходатайствовал об его отозвании лишь по причине расхождения с ним в дипломатических вопросах20.

Пытаясь, что называется, сделать хорошую мину при плохой игре, полпредство уже 4 октября распространило официальное коммюнике: «Бывший советник посольства Беседовский, который с некоторого времени вел образ жизни далеко не по своим средствам, растратил из фондов, которые ему были поручены, значительную сумму, в которой не мог отчитаться. 24 сентября этого года Народный комиссариат по иностранным делам предложил Беседовскому сложить с себя исполнение обязанностей и выехать в Москву для дачи объяснений по поводу своих действий. Так как Беседовский не подчинился этому распоряжению, члену коллегии Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции было поручено проверить отчетность б[ывшего] советника посольства. Для этой цели член коллегии НК РКИ Ройзенман прибыл в Париж 2 октября. Желая избегнуть необходимости отдать отчет, а главным образом, уклониться от ответственности за свои действия, Беседовский покинул обманным образом посольство. Для того, чтобы ввести общественное мнение в заблуждение, Беседовский попытался обманным образом придать делу, которое является чисто уголовным, политический характер… изобразить себя как жертву своих убеждений. Посольство утверждает самым категорическим образом, что никогда Беседовский не заявлял о своих расхождениях во взглядах с правительством ни правительству, ни посольству… Надеясь при помощи скандала отвлечь внимание от своих неблаговидных поступков, он выдумал басню, будто его семья и он сам были задержаны в посольстве и будто их жизни угрожали, что побудило его потребовать вмешательства французской полиции»21.

На следующий день Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «а) Отложить до 8 октября вопрос о предъявлении требования от имени НКИД к французскому правительству о выдаче Беседовского как уголовного преступника, поручив НКИД снестись по этому вопросу с Довгалевским; б) Коммюнике о Беседовском поместить в печати». Сообщение полпредства под заголовком «Грязная авантюра растратчика Беседовского» появилось в «Известиях» и «Правде» тоже 8 октября, а в опубликованной на следующий день в «Правде» редакционной статье «Мошенническая авантюра Беседовского» перед читателем ставился риторический вопрос: «Что, кроме презрения и гадливости, может вызвать авантюра этого мелкого жулика, использовавшего для грязных личных целей положение доверенного лица советского государства?»22 Однако, комментируя разъяснения Москвы, берлинский «Социалистический вестник» отмечал, что убедительность их равна нулю, ибо советские «опровержения» всегда шьются белыми нитками, по одному трафарету, с единственной целью дискредитировать и «забрызгать грязью всех тайно или явно бегущих из диктаторского пленения».

Тем временем «сжегший мосты» Беседовский — «живой, подвижный, чернобровый, гладко выбритый», словоохотливый — без устали раздавал интервью и, уличая полпредство во лжи, с энтузиазмом разоблачал советский режим, раскрывая известные ему секреты, причем на вопрос о своих политических влечениях несколько легкомысленно заявил: «Я — не монархист. Правда, вернувшись в Россию из эмиграции за неделю до возникновения войны, я был большим патриотом и националистом. Сейчас моим настроениям отвечает группировка, во всяком случае, не левее группы Керенского. Республиканско-демократическое объединение для меня находится несколько правее. Сам я питаю симпатии к Милюкову. Группа его очень в поле моих воззрений. В некоторых отношениях у меня найдется общий язык и с другими группировками. Например, меня совсем не отталкивает Национальный комитет: в частности, Карташев и Бурцев. «Возрождение»? Диапазон политических настроений и течений, близких этой газете, так велик, что и здесь есть о чем поговорить. Во всяком случае, я «Возрождению» не враг».

Но 6 октября Беседовский направил письмо в редакцию вышеупомянутой газеты, в котором объяснял, что побывал там не с целью каких-либо интервью с разоблачениями, а исключительно в порядке ознакомления с эмигрантскими группировками. «Я не хотел бы, — волновался он, — чтобы из факта моего появления в редакции «Возрождения» были сделаны ложные выводы о моем предпочтении политической группировке, представляемой «Возрождением»» Редакция ответила ему язвительной репликой о том, что «г. Беседовского мы не звали, звать не собирались и об этом в газете не писали», «что же касается «разоблачений», которых якобы не хочет г. Беседовский, то для нас весь смысл совершившегося был именно в разоблачениях и ни в чем больше. Как только разоблачения кончаются, кончается и сам Беседовский». После этого газета демонстративно перестала уделять ему какое-либо внимание23.

Вместе с тем колоритная фигура беглого дипломата на долгое время занимает центральное место на страницах мировых изданий, ибо, как вторил «Социалистическому вестнику» редактор еженедельника «Дни» А. Ф. Керенский, «кинематографическое бегство с прыганьем через два забора из собственного посольства г. Беседовского, первого советника и замполпреда СССР в Париже, в порядке неслыханного в дипломатических летописях мирового скандала вскрывает перед заграницей такую степень распада диктаторского аппарата, о которой в Европе еще не догадывались».

Сам беглец в бесчисленных интервью с жаром разоблачал сталинский режим и даже, пытаясь сформулировать собственную программу «демократического термидора», 16 октября разразился обращением «Крестьянам и рабочим Советского Союза», которое подписал с указанием всех прежних своих регалий: «Бывший председатель Полтавского губернского совета профессиональных союзов, бывший член пленума Всероссийского центрального совета профессиональных союзов, бывший член Всеукраинского центрального исполнительного комитета и бывший советник полпредств в Варшаве, Токио и Париже Г. З. Беседовский».

Конечно, он уверял, что остался за границей только из-за своего «глубокого убеждения в гибельности и преступности для интересов широких трудовых масс Советского Союза той политики, которую ведет Сталин», но московские газеты злостно, мол, исказили причины его ухода, пытаясь набросить на смельчака клеймо растратчика, превратить в уголовного преступника в надежде обесценить значение совершенного им политического акта. Обращаясь к трудящимся, Беседовский предлагал им «теперешний порядок, основанный на угнетении всего народа одной партией, заменить новым свободным порядком, когда каждый может говорить и писать все, о чем он думает, выбирать своих настоящих представителей, а не тех, кого ему подсовывают коммунисты, и создать настоящее народное правительство вместо никому неизвестной кучки угнетателей во главе со Сталиным». Впрочем, пояснял новоявленный трибун, бороться за свои права — «это вовсе не означает начинать вооруженное восстание», ибо, поскольку крестьянство еще чересчур слабо, «коммунисты подавят движение и затопят его в крови. Крестьянам надо отказываться поголовно от продажи хлеба по несправедливой цене, выносить приговоры с требованием свободного переизбрания всех советов и центрального исполнительного комитета, требовать разрешения устраивать крестьянский союз, требовать настоящей свободы торговли, а главное, писать своим сыновьям и родственникам в Красную армию, чтобы те знали об их требованиях и поддерживали их»24.

Комментируя доклад Беседовского «Положение в России» на традиционном собрании еженедельника «Дни» 18 октября, где, затаив дыхание, его слушал цвет эмигрантской интеллигенции — М. А. Алданов, Н. А. Бердяев, В. Л. Бурцев, М. В. Вишняк, А. И. Гучков, А. Н. Потресов, лидеры евразийцев, младороссов и т.д., даже отнюдь не симпатизировавшее бывшему дипломату «Возрождение» признавало его ораторский талант: «Говорил он долго, часа полтора, до перерыва, и сразу же почувствовалось, что говорит опытный, натасканный агитатор. Беседовский говорил быстро, без малейшей заминки, но, несмотря на скороговорку, всякое слово звучало отчетливо, и доклад его, несмотря на словообилие оратора, был полон содержания. Говорил человек, привыкший относиться к своим слушателям с высокомерием, верящий в себя и свою диалектику. Рядом со склонившимся в мечтах Керенским от короткой юркой фигуры Беседовского в пиджаке ракового цвета, его лица, с чувственными губами и нервной жестикуляцией, веяло особенной предприимчивостью чуждого мира».

Объясняя мотивы своего перехода на другую сторону баррикады, Беседовский указывал, что вступление его в компартию летом 1920 г. произошло «в острый момент, когда на границах страны шла борьба с наступавшими внешними врагами украинского крестьянства». Поэтому левые эсеры, к которым он принадлежал, были поставлены перед выбором: «начинать ли новую ожесточенную борьбу против коммунистов, заостривших ножи на крестьянство, или, считаясь с более грозной опасностью крестьянству извне, войти… в компартию и в ее рядах бороться за трансформирование партии, за ее демократизацию». Они избрали второй путь, но отнюдь не примирились с системой бюрократизма и диктатуры большевиков. «В борьбе за свои идеалы, — оправдывался Беседовский, — мы участвовали в разных оппозиционных группировках. Я лично примыкал к группе демократического централизма. Мы надеялись, что нам удастся эволюционным путем приспособить партию к тому, что она будет обслуживать хозяйственные и политические интересы крестьянства. Эта проба и эта борьба кончились плачевно для ее участников: некоторые из нас были вскоре же исключены из партии и попали в тюрьмы и ссылку. Меня отправили за границу в конце 1921 г., и это сохранило меня дольше, чем других, в рядах партии, так как я был оторван от непосредственного контакта с народными массами».

Беседовский уверял, что таких, как он, в СССР много: «Там мечутся тысячные массы в поисках выхода из тупика диктатуры. Этот выход они начинают видеть в позициях демократии, в хозяйственном и политическом раскрепощении крестьянина и рабочего, в стабилизации и возвращении к завоеваниям первого революционного периода. Они видят этот выход в том, что я назвал демократическим термидором. Я перешел на эту сторону баррикады не только потому, что для меня ясен был тупик, политический и хозяйственный, в котором мечется и страдает страна. Я перешел еще и потому, что меня толкали в сторону демократических групп те традиции, которые воспитали меня на заре моей сознательной общественно-политической деятельности. Они имеются у тысяч и тысяч [представителей] активной партийной молодежи, которая начинает вспоминать свою политическую молодость и перед лицом неслыханных страданий миллионных народных масс будет переходить вслед за мной к вам, на сторону последовательных борцов за демократию. Я буду для вас первой ласточкой приближающейся весны пробуждения этой молодежи».

Выступая 15 ноября на очередном собрании «Дней» в прениях, Беседовский вновь делал реверансы в сторону Керенского, уверяя, что целиком разделяет взгляды докладчика по вопросу о тактической платформе демократии на ближайшее время, то есть настаивает на лозунге «свободных советов» и «демократизации советской системы», ибо требование о созыве Учредительного собрания в СССР не вызовет никакого энтузиазма крестьянской молодежи, не понимающей его сути. «Я под термидором, — путано объяснял Беседовский, — понимаю стабилизацию революционных завоеваний, возвращение революции на февральские рельсы. И когда я говорю о демократическом термидоре, то этим хочу сказать, что после переворота та сильная власть, которая примет неизбежно форму диктатуры, должна быть демократической, то есть будет опираться не на военщину, а на широкие народные массы. Я думаю, что эта будущая власть на первое время должна будет носить советскую форму, ибо сломать весь государственный аппарат и заменить его в короткий срок чем-нибудь другим нельзя». При этом Беседовский считал, что, «конечно, Россия будет страной капиталистической», ибо социалистической при столь низком уровне ее хозяйственного развития она стать просто не в состоянии25.

Но от беглого дипломата ожидали вовсе не идеологических построений, а раскрытия закулисных тайн советского режима, и он постарался не разочаровать эмиграцию. Вот лишь некоторые из заголовков его интервью и статей, появившихся на страницах редактируемой П. Н. Милюковым газеты «Последние новости»: 7 октября — «Беседовский о Савинкове, Шульгине и др.», 8-е — «За кулисами Наркоминдела. Чичерин и Литвинов», 9-е — «За кулисами советской политики. Как и почему ушел Шейнман», 11-е — «Как большевики расправлялись со своими дипломатами», 12-е — «За что расстреляли фон Мекка, Пальчинского и Величко. Тютюнник читает лекции… по бандитизму. Атаман Семенов и большевики», 13-е — «»Юманите» и Троцкий», 20-е — «Что происходит в советской России», 22-е — «Советы и Франция», 24-е — «Кто правит Россией? Сталин, Молотов, Каганович», 26-е — «Англо-советские отношения», 28-е — «Совнарком и Коминтерн», 30-е — «Портреты советских дипломатов», 1 ноября — «Политика Кремля на Д[альнем] Востоке», 10-е — «Рейхсвер и большевики» и т.д. Одновременно его статьи печатались во французской «Matin», которой беглец продал авторские права на свои разоблачения и которая в свою очередь переуступила «Последним новостям» право на их публикацию на русском языке, причем газета Милюкова ревниво следила за тем, чтобы никто не перепечатывал откровения невозвращенца даже и из «Matin». Кроме того, с 3 декабря «Последние новости» чуть ли не ежедневно публиковали фрагменты из книги воспоминаний Беседовского «На путях к термидору»26. Правда, эмигрантские оппоненты порицали Беседовского за то, что в своих разоблачениях он «слишком увлекается личными мелкими выпадами, альковными сплетнями и дешевыми анекдотами». «Возрождение», ссылаясь на мнение сведущих лиц, указывало, что писания Беседовского «полны ошибок и неточностей», ибо за последние годы тот «лишь 2 — 3 раза проездом побывал в СССР, и поэтому он плохо осведомлен о положении дел в партии и знает отдельные факты лишь по слухам и часто из десятых уст»27.

Так как французское правительство категорически отклонило требование Москвы о выдаче беглеца как уголовного преступника, 10 октября Политбюро ЦК ВКП(б) признало необходимым судить его заочно. Подготовить процесс поручалась наркому юстиции Н. М. Янсону и замнаркома иностранных дел Литвинову, который 22 октября писал тогдашнему полпреду СССР в Финляндии И. М. Майскому: «Я лично никогда не относился к Б. слишком благожелательно, так как считал его политические рассуждения легкомысленными и поверхностными, а его самого карьеристом и анархистом. В землячестве он был на наилучшем счету, так как он там выступал в качестве стопроцентного большевика, и даже с левыми перегибами. Он был членом бюро и кандидатом в секретари. Зная свою внутреннюю пустоту и не имея никаких заслуг в прошлом, он, естественно, перекрашивался в защитный цвет, чем вводил всех в заблуждение»28.

Слушание дела Беседовского несколько раз переносилось, но 5 января 1930 г. Политбюро подтвердило свое решение «провести в самом срочном порядке публичный процесс Беседовского в Верхсуде по обвинению его в растрате и мошенничестве с таким расчетом, чтобы осуждение Беседовского было бы объявлено до начала процесса С. Л.» Расчет заключался в том, чтобы дискредитировать бывшего дипломата как возможного свидетеля на открывавшемся в Париже сенсационном процессе над Савелием Литвиновым — родным братом фактического главы НКИД. Поэтому 7 января, опросом членов Политбюро ЦК, было принято решение: «а) Провести завтра, 8-го, в Верхсуде только дело по обвинению Беседовского в мошенничестве и растрате; б) Дело по обвинению Беседовского в измене назначить после процесса С. Л., примерно, через месяц»29.

На «открытом» заседании уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР председательствовал М. И. Васильев-Южин, а в роли государственного обвинителя выступал старший помощник Прокурора СССР Р. П. Катанян. Бывшему дипломату инкриминировали «присвоение и растрату государственных денежных сумм в размере 15 270 долларов 04 центов». Первым из четырех свидетелей суд заслушал заведующего III Западным отделом НКИД СБ. Кагана, который заученно сообщил, что подсудимый «вел в последнее время широкий образ жизни и манкировал своими служебными обязанностями». Выступивший следом Ройзенман показал, что Беседовский, как выяснила ревизия, потребовал от главного бухгалтера полпредства Жукова выписать ему чек на 15 тыс. долларов, мотивируя это срочными расходами, но в результате «некоторого противодействия» сумел заполучить лишь 5 тысяч; за ним числились и другие выданные ему в разное время суммы. «Все попытки Беседовского, — уверял Ройзенман, — изобразить свой поступок как результат политических разногласий ничем не подтверждаются. О том, что Беседовский действовал с заранее обдуманными намерениями, свидетельствует хотя бы то, что он хотел переехать на частную квартиру, узнав о смещении его с должности… Беседовскому незачем было бегать через забор, ибо он всегда мог свободно покинуть здание полпредства или же вместо поездки в СССР поехать в другое место… Через забор он перелез для создания сенсации и придания себе вида мученика».

Ройзенману вторил и заведующий финансовым отделом НКИД Мартинсон, подтвердивший, что Беседовский «не представил соответствующих оправдательных документов, и за ним числится большая сумма денег». Последним допрашивался родной брат Беседовского — Яков, опровергший заявления подсудимого в «буржуазных» газетах о том, что его родственники подвергаются в СССР преследованиям. Вкратце осветив жизненный путь беглеца, который, успев побывать в рядах кадетов, анархистов и эсеров, «примазывался к партии как беспринципный карьерист», брат-свидетель оценил его поступок как «изменнический и требующий сурового наказания». Письменные показания служащих полпредства, по определению московской прессы, рисовали «мерзкую картину падения» Беселовского: например, французская прислуга делилась впечатлениями о «бурных семейных сценах», когда бывшего советника «дубасила» его ревнивая жена. «Оргии Беседовского, — смаковала «Комсомольская правда», — продолжались по трое суток. Автомобиль, которым управлял сам Беседовский, можно было видеть ночью на глухих улицах Парижа у подъездов притонов. Парижские проститутки наградили Беседовского гонореей». Газета также уверяла, будто, убегая, он «захватил с собой кое-что из посуды, серебряные ложки, ножи, полотенца и прочее имущество, принадлежащее полпредству».

Шофер Беседовского сообщал, что часто возил его на вокзал, где тот, «скрываясь в толпе, уходил куда-то на целые часы», и высказывал предположение о происходивших там конспиративных встречах». «Это весьма ценное показание, — ликующе возвещала «Правда», — ведет к логическому умозаключению, что Беседовский имел какой-то неизвестный источник дохода. Он получал всего жалования 225 долларов в месяц и растратил 15 тысяч. Но на ту жизнь, которую он вел, на содержание дома, курорты и кутежи, этих денег, конечно, не хватило бы».

Вся жизнь подсудимого, заявил обвинитель, припомнив ему и то, что он скрыл свою принадлежность к кадетам, соткана из лжи: «Никогда, судя по имеющимся в деле материалам, у Беседовского не было никаких убеждений. Он всюду лгал, всюду примазывался. Царапины на лице, нанесенные ему во время семейных драк, он выдал буржуазным журналистам за раны, будто бы нанесенные ему в посольстве». Все же «разногласия» Беседовского заключались, мол, лишь в суммах, которые ему хотелось выудить из полпредства. «Позволительно спросить, кто мог бы придать серьезное значение словам этого авантюриста и лжеца?» — вопрошал обвинитель. Поскольку же свидетели указывают на слишком широкий образ жизни Беседовского, несомненно, он «получал еще и другие средства из особых, пока неведомых нам, источников». Хотя, согласно постановлению ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г., «гражданина Беседовского можно было бы судить за измену по чисто формальным основаниям», в деле имеются улики — «правда, косвенные», — подтверждающие и фактическую его измену. «Когда мы это выясним, — обещал Катанян, — тогда мы будем судить Беседовского по существу, а сейчас мы судим растратчика». Принимая во внимание «удары, нанесенные растратой Беседовского престижу пролетарского государства», прокурор настаивал на «высшей мере социальной защиты». Васильев-Южин многозначительно подытожил: «Беседовский является не только растратчиком, но и изменником, торговавшим интересами СССР. Но, поскольку эта уверенность зиждется только на уликовых данных, суд ограничивается пока уголовной ответственностью».

Хотя все было определено заранее, спектакль доиграли до конца: лишь поздно ночью, после четырехчасового (!) совещания, Верховный суд СССР приговорил Беседовского к десяти годам лишения свободы «с конфискацией всего имущества и с поражением в политических и гражданских правах на 5 лет»30.

На судебный приговор Беседовский откликнулся статьей «Моим обвинителям» в журнале «Иллюстрированная Россия» и бесчисленными интервью. Он возмущался предъявленным ему — «человеку, которому еще вчера почти на слово доверяли миллионы долларов» — обвинением в растрате, выдвинутым «неудачливым палачом и гениальным ревизором, путающим дебет с кредитом». Действительно, не мог успокоиться Беседовский, 24 сентября Жуков выдал ему 5 тыс. долларов в обмен на расписку, которая гласила: «Получил для расходования на секретные цели согласно специальному параграфу…». Это, объяснял Беседовский, «обычная формула, под которой получались суммы Коминтерна, предназначавшиеся для Аренса — секретного агента, имевшего право их расходования. Сам Арене не получал денег непосредственно и не выдавал расписок на французской территории, боясь «засыпаться»… Он получал деньги в посольстве из рук в руки и отчитывался в произведенных расходах непосредственно перед московскими властями».

Что же касается инсценированного процесса, ставившего главной целью отвлечь внимание мировой общественности от разоблаченных язв сталинского режима через личную дискредитацию их разоблачителя, то, напоминал Беседовский, его бывшие сослуживцы по НКИД — М. Ярославский в Вене, А. Штанге в Тегеране и др. — оказались менее удачливы, чем он, так как «их убивали тайком в подвалах ГПУ, отравляли, топили». В заключение же Беседовский заявил: «Я верю в традиции демократической Франции, всегда отказывавшейся выдавать политических преступников, под каким бы соусом ни требовали их выдачи. И перед лицом мировой общественности я даю торжественное обещание, что, как только демократический строй снова установится в России, а час этот не так далек, я сам потребую разбора моего дела по архиву сталинского «верховного суда» в свободном русском суде. А пока я буду продолжать свою борьбу против сталинской клики, за новую, свободную Россию»31.

Окончание.

Источник: rabkrin.org