?

Log in

No account? Create an account
Voikov

voiks


Войковский журнал

"И на обломках самовластья напишут наши имена!"


Previous Entry Share Next Entry
Генис В.Л. Григорий Зиновьевич Беседовский. Статья (1)
Voikov
voiks
Часть-1 Часть-2 Часть-3
V-Logo-Рабкрин
РАБКРИН | 19.03.2015

ГРИГОРИЙ ЗИНОВЬЕВИЧ БЕСЕДОВСКИЙ
Автор: В. Л. ГЕНИС
Генис Владимир Леонидович — историк.
Вопросы истории, № 7, Июль 2006, C. 37-58.

21 ноября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «проект закона о перебежчиках с поправками т. Сталина», подписанный в тот же день как постановление ЦИК СССР, об объявлении вне закона, что влекло за собой расстрел, «должностных лиц, граждан Союза ССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР»1. За границей этот драконовский закон назвали «Lex Bessedovsky» — по фамилии бывшего поверенного в делах СССР во Франции, разрыв которого со сталинским режимом стал поистине знаковым событием в истории советского невозвращенчества.

Григорий Зиновьевич Беседовский родился в январе 1896 г. в Полтаве в семье швеи и приказчика. Зиновий Беседовский сумел обзавестись собственным магазином готового платья, а прежде участвовал в социал-демократических кружках; отойдя от революционного движения, он не порывал связей с подпольщиками, предоставляя им свою квартиру под нелегальную явку и для проведения разных собраний. «1905 год, — отмечал Беседовский в автобиографии, — оставил во мне, тогда почти ребенке, сильное впечатление. Революционное настроение кругом, разговоры о жестокостях полиции и казаков, подавлявших аграрные беспорядки в Полтавском и Миргородском уездах, радикальное мировоззрение отца — все это приучило меня с детства ненавидеть царизм, полицию и жандармов». Принятый сразу в 5-й класс городского коммерческого училища, Беседовский, по его словам, шел там все время первым учеником. В 1909 г. он вступил в кружок самообразования, члены которого, проникшись революционными идеями, вскоре переименовали его в «анархо-коммунистическую группу».

В 1911 г. отец Беседовского «покончил с собой в припадке острой неврастении». Магазин продали за долги, и семья осталась без средств к существованию, вследствие чего юноше пришлось зарабатывать на жизнь уроками. Тогда же он подвергся кратковременному аресту, но вследствие заступничества директора училища, убедившего полицию, что кружок его питомцев — не более чем мальчишеская «игра в анархического Майн Рида», Беседовского освободили сразу после второго допроса, отдав на попечение матери и прекратив дознание «за малолетством». Но, заразившись уже болезнью нелегальщины, он восстановил разгромленный кружок и, опасаясь повторного ареста, по окончании в 1912 г. училища в неполные семнадцать лет уехал за границу. Во Франции он слушал лекции в электротехническом и аграрном институтах, подрабатывая чертежной работой и посещая собрания анархистов, участвуя в деятельности синдикалистских организаций.

Незадолго до начала первой мировой войны Беседовский вернулся на родину, намереваясь заняться революционной пропагандой среди крестьян, и поступил в Ново-Александрийский институт сельского хозяйства и лесоводства, эвакуированный в 1914 г. в Харьков. Для летней практики институт получил землю близ станции Дергачи. Беседовский сумел организовать там две малочисленные анархистские группы, которые, правда, уже через год распались в связи с мобилизацией местной крестьянской молодежи в армию. Весной 1916 г. после студенческой демонстрации в Харькове, во время которой Беседовский нес знамя с лозунгом: «Долой войну!», он был избит «переодетыми шпиками» на Соборной площади, но осенью вновь участвовал в антивоенной манифестации, посещал нелегальные сходки и, узнав о состоявшихся в Швейцарии социалистических конференциях интернационалистов из разных стран, решил начать антимилитаристскую пропаганду среди солдат. Усвоив «анархо-индивидуалистские навыки», Беседовский не вступал ни в какие партии, но после свержения монархии его ненадолго занесло в ряды кадетов, о чем впоследствии, естественно, он «забыл» упомянуть в анкете. «Весь мой революционный багаж к тому времени, — оправдывался Беседовский, — состоял из врожденной ненависти к царизму, Кропоткина и Бакунина плюс нескольких синяков, полученных на Соборной площади. Этого оказалось мало для правильной ориентировки, и я, совершенно подавленный невозможностью для себя лично решить вопрос о правильной линии, отошел до сентября 1917 г. в сторону, занявшись научной работой «Лес и рельеф» (влияние рельефа земной поверхности на рост леса)».

Примкнув, наконец, осенью к левым эсерам, Беседовский занимался «низовой работой по организации земельных комитетов», ав 1918 г., в период гетманщины, участвовал в подготовке крестьянского восстания против немцев в Васильцовской волости Полтавского уезда, что, впрочем, не помешало ему совершить поездку в Германию, где, согласно одной из анкет, он «жил в Саксонии и Дрездене». Выйдя из подполья, Беседовский защитил диплом и, получив звание «ученого лесовода», служил в Полтаве в уездном лесном подотделе в качестве заместителя его заведующего и инструктора по лесоустройству. Перейдя еще весной 1919 г. в украинскую партию левых социалистов-революционеров (борьбистов), он по поручению одного из членов ее ЦК работал в период деникинщины в левоэсеровском подполье: «вел паспортную и отчасти боевую работу», параллельно числясь с осени секретарем полтавского отделения «Лиги спасения детей», возглавляемого В. Г. Короленко.

После занятия города красными, избранный секретарем губернского комитета полтавской организации борьбистов, Беседовский убедил ее, в августе 1920 г., пойти на слияние с большевиками, за что был вознагражден должностями члена президиума губернского совнархоза и председателя его лесного комитета, причем он также редактировал местную газету «Бiльшовик», читал лекции в совпартшколе, выступал обвинителем в ревтрибунале и руководил профсоюзом деревообделочников. В 1921 г. Беседовский уже председательствовал в совнархозе, с осени — в губернском профсовете, а в декабре был избран членом Полтавского губкома КП(б)У и Всеукраинского ЦИК, но тогда же его перевели на дипломатическую работу, назначив в январе 1922 г. заведующим консульским отделом полпредства УССР в Австрии, где с мая он исполнял обязанности поверенного в делах. Из Вены в ноябре его переместили в Варшаву на должность секретаря полпредства, но уже с января 1923 г. Беседовский — поверенный в делах УССР, а с сентября — советник полпредства СССР в Польше.

Когда же в июле 1925 г. Оргбюро ЦК РКП (б) согласилось удовлетворить просьбу Наркомата внешней торговли СССР о назначении Беседовского членом правления «Амторга» в Нью-Йорке, это вызвало бурный протест не только со стороны коллегии НКИД СССР, но и Политбюро ЦК КП(б)У. Во исполнение его постановления от 21 августа Л. М. Каганович телеграфировал В. М. Молотову: «Политбюро настоятельно просит Беседовского не снимать, во всяком случае оставить в распоряжении Украины. Он — старый украинский работник…» Но Москва отказалась изменить свое решение, не возражая против возложения на Беседовского представительства УССР в «Амторге». Впрочем, в Нью-Йорк он не попал из-за проблем с визой, вернувшись с полдороги назад в Москву. В апреле 1926 г. член коллегии НКИД СИ. Аралов обратился в ЦК ВКП(б) с ходатайством о возвращении Беседовского в распоряжение Наркомата «для использования его на весьма ответственной работе»2.

«Все еще нет советника в Токио, — пояснял нарком Г. В. Чичерин в записке помощнику заведующего орграспредотделом ЦК ВКП(б) Е. Я. Евгеньеву. — Теперь вернулся из Америки и освободился Беседовский. Это был бы очень хороший советник. Есть ли надежда получить его для Токио?» Назначенный в Японию советником полпредства, Беседовский, являясь, по оценке своего нового шефа В. Л. Коппа, «работником солидным, спокойным, выдержанным», в связи с отъездом полпреда из Токио стал там с июля поверенным в делах СССР и одновременно, с сентября, исполнял обязанности торгпреда. В январе 1927 г. зам. наркома иностранных дел М. М. Литвинов отзывался о нем так: «Очень способный и хороший работник, с большим кругозором, инициативой и знаниями. Весьма выдержан и тактичен. К недостаткам можно отнести некоторый украинский уклон. Может занимать самостоятельные и ответственные должности». Эту оценку разделяли в орграспредотделе ЦК. В октябре на совещании по пересмотру заграничных кадров Евгеньев говорил: «Советником во Францию должен ехать Беседовский. Вот это хороший работник. Скорее ему нужно туда ехать. Правда, это член партии с 20 г., но это крепкий и хороший работник, умница»3.

Перемещенный с 24 октября 1927 г. на должность советника полпредства СССР в Париже, Беседовский вскоре сблизился там с эмигрантом-сменовеховцем В. П. Богговутом-Коломийцевым, который, заручившись некогда поддержкой Л. Б. Красина и пользуясь затем расположением торгпреда Г. Л. Пятакова, помогал большевикам в прорыве экономической блокады, а теперь, в связи с разрывом дипломатических отношений между Москвой и Лондоном, пытался наладить их неофициальные деловые контакты. В результате 8 сентября 1928 г. Беседовский в качестве поверенного в делах СССР, в присутствии Богговута-Коломийцева, принял в полпредстве влиятельного британского политика Э. Ремнанта, с которым начал переговоры об инвестициях англичан в модернизацию советской промышленности. Это, на свой страх и риск заявил он собеседнику, «даст возможность благоприятно разрешить ряд вопросов внешней политики, как пропаганды, революционной работы в колониях и т.д.», всегда мешавших установлению дружеских отношений между двумя странами. Если верить Беседовскому, он исходил из того, что долгосрочные вложения иностранных капиталов в экономику СССР, а речь шла о 5 млрд. золотых рублей, «потребуют соответствующих политических уступок и вызовут не только необходимость поворота от намечавшегося уже Сталиным левого зигзага, но могут заставить советскую экономическую политику развить систему нэпа, переведя ее на следующую, более развитую ступень», и станет возможным проведение индустриализации «без методов военно-феодальной эксплуатации русского крестьянства»4.

Неделю спустя Ремнант сообщил Богговуту о возможности направить в Москву делегацию английских финансистов для обсуждения условий предоставления кредита, но 27 декабря 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б), заслушав информацию Сталина «О тов. Беседовском», постановило: «1) Признать, что т. Беседовский в своей беседе с Ремнантом неправильно осветил положение дел, дав англичанам повод думать, что мы можем, будто бы, пойти на «руководящую роль Англии в деле возрождения СССР» и что не английские финансовые круги просят разрешения приехать в СССР, а советское правительство приглашает их приехать. 2) Указать тт. Довгалевскому (полпреду ССР во Франции. — В. Г.) и Беседовскому, что впредь до особого распоряжения из Москвы по вопросу об английской делегации их беседа с англичанами должна ограничиваться вопросами выдачи виз». При этом в полпредстве стало известно, что на заседании партийного руководства раздавались прямые упреки в адрес Беседовского, который, мол, устраивает «заговоры за спиной Политбюро» и вообще показал себя «потенциальным предателем»5.

Хотя британская делегация в сопровождении Богговута выехала в марте 1929 г. в Москву, Беседовский считал, что англичане не достигнут там ни коммерческих, ни политических результатов. Уязвленный выговором Политбюро и отстранением от переговоров, он, пребывая, по его признанию, «в состоянии полной апатии и опустошенности», совершенно перестал интересоваться дипломатической работой. Между тем Богговут, согласно версии Б. Г. Бажанова, торопил лондонских банкиров внести свой первый взнос на модернизацию советской промышленности через некое частное предприятие, и англичане попытались осторожно прозондировать вопрос непосредственно у Чичерина, который якобы «пришел на Политбюро с горькой жалобой — вы меня ставите в дурацкое положение», то есть ведете переговоры с английским правительством и даже не считаете нужным уведомить об этом. Но Политбюро его заверило, что ни о каких переговорах никто не думал, и якобы всем стало ясно, что «Беседовский проводит какую-то авантюрную комбинацию», вследствие чего «Чичерин вызвал его в Москву»6.

Не говоря уже о том, что обязанности наркоминдела исполнял тогда Литвинов, так как Чичерин еще с осени 1928 г. лечился за границей, версия Бажанова, которую некритически воспринял ряд биографов Беседовского7, не представляется достоверной. Хотя Бажанов утверждал, что в НКИД ничего не знали о переговорах Беседовского, английскую делегацию в Москве ждали. Более того, 25 марта 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило, что «советская сторона должна выдвинуть программу заказов и покупок продуктов английской промышленности для нужд СССР» с целью «возбудить серьезный интерес англичан», но широкое экономическое сотрудничество «возможно только при возобновлении нормальных дипломатических отношений».

Для переговоров с делегацией была создана комиссия во главе с Пятаковым. Допускались «разговоры» отдельных английских промышленников с отдельными советскими хозяйственниками о возможных заказах, но 6 июня Политбюро подтвердило свою принципиальную линию: «Не вступать ни в какие переговоры с Англией о долгах, кредитах и пропаганде до фактического восстановления нормальных дипломатических отношений». Полпредству предписывалось уклоняться от обсуждения каких бы то ни было конкретных вопросов. 4 июля Политбюро высказалось еще более категорично: «Так называемые предварительные переговоры с агентами английского правительства и зондаж по этой линии отвергнуть». Сложные переговоры В. С. Довгалевского с А. Гендерсоном завершились в конце концов восстановлением дипломатических отношений8.

Как утверждал Беседовский, он ощущал-де за собой слежку ОГПУ еще с весны 1929 г., то есть со времени невозвращенчества бывшего председателя Госбанка СССР А. Л. Шейнмана, который тоже вел переговоры о кредитах, но с американскими банкирами, в Париже. Выдвижение кандидатуры Беседовского в состав бюро ячейки вызвало «страшный переполох», распространился слух о скором отозвании его в Москву для предания суду. В результате отношения с полпредом и вторым советником Ж. Л. Аренсом окончательно испортились, начались обвинения и доносы об «увеселительных поездках, кутежах и кокотках». Позднее, при слушании дела Беседовского в Верховном суде СССР, тоже говорилось о якобы разгульном образе жизни, который вел Беседовский в Париже в последние месяцы службы: «Все чаще и чаще он, сам управляя автомобилем, уезжает по окончании занятий из полпредства и возвращается обратно сильно навеселе… Он проводит время в кутежах с парижскими кокотками, тратя на них большие деньги, морально разлагаясь с каждым днем»9.

Тем не менее, негодовал член ячейки А. Николаев, Беседовскому «прощалось все — очевидно, из-за нашивок (первый советник, кандидатура Украины, назначение его прошло через Политбюро)». Большинство сослуживцев «верило в его партийную преданность и искренность: недаром он был избираем три раза в бюро и чуть не прошел секретарем». Кроме того, Беседовский был «большой демократ, ругался по матери, ходил на заседания ячейки без воротничка, без пиджака, в подтяжках, засученные рукава, заигрывал с младшим персоналом и был самым ярым сторонником линии ЦК»10.

В свою очередь юрисконсульт берлинского торгпредства А. Ю. Рапопорт (в будущем — тоже невозвращенец) со слов приехавшего из Парижа коммуниста так передавал историю «падения» Беседовского: «У него начались склоки и раздоры с самого начала приезда в Париж Довгалевского. Вскоре они были на ножах». С Аренсом Беседовский «вовсе не разговаривал… Довгалевский и Арене сообщали о широком образе жизни Беседовского, о его лености и доказывали, что его необходимо снять. Беседовский не оставался в долгу, сообщая в Москву о том, что Довгалевский и Арене ничего не понимают в дипломатии, не умеют налаживать отношения и т.д. Весной, когда освободилась вакансия полпреда в Финляндии, Беседовский стал проситься на эту должность. Политбюро отказало. После многих месяцев доносительства Довгалевский победил»11.

Осенью 1929 г., в связи с отъездом полпреда в Москву, Беседовский исполнял обязанности поверенного в делах СССР, а тем временем 19 сентября на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) с участием Довгалевского обсуждалась его просьба о замене первого советника. Решено было «вопрос о т. Беседовском отложить. Вызвать т. Беседовского в Москву». Об этом его известил сам Довгалевский, заехавший 23 сентября в Париж по дороге в Лондон. В тот же день Беседовский получил вызов в Москву «для проведения своего отпуска в пределах СССР». Когда же он высказал предположение, что затребован туда для расправы, Довгалевский попытался уверить его, что ему ничего не грозит, но, по воспоминаниям Беседовского, прибавил: «Конечно, вам придется объясниться в Политбюро по поводу поездки английской делегации, а также некоторых мыслей, высказанных вами в последнее время». Тогда он послал в Москву письмо, в котором излагал все накопившиеся у него «политические сомнения» и, отказываясь от поездки в СССР, заявлял, что намерен провести отпуск во Франции, в связи с чем покинет здание полпредства 2 октября12. Так, по крайней мере, утверждает Беседовский в своей книге, но упоминаемое им письмо до сих пор не обнаружено.

Однако вот что известно наверняка: как докладывал 6 октября член президиума ЦКК ВКП(б) Б. А. Ройзенман своему шефу Г. К. Орджоникидзе, «в тот же день, когда тов. Довгалевский приехал из Москвы и должен был вечером уехать в Лондон, он говорил секретарю землячества Голубю, что Беседовского снимают, что он должен уехать в Москву», и если попытается выставить свою кандидатуру в состав партбюро, то ему надо дать отвод. «В среду, — продолжал Ройзенман, — собирается чрезвычайное, закрытое, вместе с Беседовским, бюро, ибо он был членом бюро (и временно секретарем — во время отпуска Голубя), и ставится вопрос, почему Беседовский дискредитирует полпреда на общих собраниях и в кабаке или ресторане; в кабаке с ним было еще пятеро коммунистов. Беседовский держит себя нагло, начинаются ругань и обвинения чуть ли не в государственной измене Беседовского. И это тогда, когда уже известно секретарю, что он должен уехать. Зачем это все нужно было? Глупость величайшая и склока… Имейте в виду, что Беседовский на второй день после отъезда Довгалевского в Лондон уже взял — украл 5000 долларов. Он хотел взять 15 000, но бухгалтер отказал. И через два дня заседание бюро; правда, они этого не знали, но, повторяю, секретарь знал, что его отзывают в Москву, и все-таки собрал бюро».

Действительно, еще 28 сентября, вернувшись к вопросу «О тов. Беседовском», Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «1) Поручить НКИД: а) Отозвать т. Беседовского согласно его просьбе из Франции и предложить ему в день получения шифровки выехать в Москву со всеми вещами и все дела немедленно сдать т. Аренсу; б) Предложить т. Аренсу известить французское правительство немедленно по получении шифровки о том, что на время отсутствия т. Довгалевского он является поверенным в делах; в) Информировать т. Довгалевского. 2) Предложить т. Трилиссеру немедленно принять все необходимые меры в связи с решением ПБ о т. Б[еседовском]»13. Естественно, что Арене, как указывал в своем дневнике Рапопорт, безмерно обрадовался, что может, наконец, отомстить врагу, однако на предложение сдать дела Беседовский «послал его к черту»! Поэтому в тот же день обиженный Арене извещал НКИД: «По получении вашей телеграммы Беседовский заявил, что не выедет в Москву, пока не вернется т. Довгалевский, с которым хотел бы переговорить, так как он решил до отъезда устроить в Париже такой грандиозный скандал, после которого никто из головки полпредства и торгпредства не сможет оставаться в Париже»14.

Тогда 29 сентября, опросом членов Политбюро, был утвержден текст телеграммы, адресованной непосредственно Беседовскому: «На предложение ЦК сдать дела и немедленно выехать в Москву от Вас до сих пор нет ответа. Сегодня получено сообщение, будто бы Вы угрожали скандалом полпредству, чему мы не можем поверить. Ваши недоразумения с работниками полпредства разберем в Москве. Довгалевского ждать не следует. Сдайте дела Аренсу и немедленно выезжайте в Москву. Исполнение телеграфируйте». Одновременно Политбюро обратилось к поверенному в делах СССР в Германии С. И. Братману-Бродовскому: «ЦК предлагает немедленно выехать в Париж Ройзенману или Морозу для разбора недоразумений Беседовского с полпредством. Дело в Парижском полпредстве грозит большим скандалом. Необходимо добиться во что бы то ни стало немедленного выезда Беседовского в Москву для окончательного разрешения возникшего конфликта. Не следует запугивать Беседовского и [надлежит] проявить максимальный такт. Лучше выехать Ройзенману. Если будет задержка в визе, пусть немедленно едет Мороз. И тот и другой действуют от имени ЦКК. Нельзя терять ни одного дня. Телеграфируйте исполнение»15.

Правда, тогда же, осознав, что зарвался, Беседовский обратился к фактическому главе НКИД Литвинову: «Сообщаю, что завтра, в понедельник, напишу ноту Министерству иностранных дел о своем отъезде в отпуск и об оставлении Аренса временным поверенным в делах. Гнусная травля, которая велась против меня Довгалевским, довела мои нервы до состояния крайнего напряжения. Выеду из Парижа не позднее 3 октября». Вслед за этим, если верить судебным материалам, Беседовский получил командировочные на проезд в Москву и, узнав, что во Францию направлен Ройзенман, поторопился составить акт об уничтожении оправдательных документов на взятые им под отчет 10 тыс. долларов. Он действительно находился в состоянии чрезвычайного нервного возбуждения, не зная, что предпринять, и ожидая самого худшего в день своего отъезда из полпредства. Поскольку же Беседовскому повсюду мерещились явные и тайные агенты ГПУ, надзирающие за каждым его шагом, он не расставался с двумя заряженными револьверами, из которых несколько раз палил в потолок, выскакивая в коридор при малейшем шорохе за дверью своего кабинета. «Если бы такое положение продлилось одну-две недели, я бы несомненно сошел с ума», — признавался Беседовский16.

Грозный ревизор ЦКК Ройзенман появился в Париже 2 октября, и в тот же день Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «а) Предложить т. Аренсу свои меры в отношении Беседовского принять по согласованию с т. Ройзенманом; б) Предложить т. Ройзенману учесть указания, данные в телеграмме т. Бродовскому от 29 сентября, о максимальной тактичности в отношении Беседовского». Одновременно Ройзенману, копия — Аренсу, была послана телеграмма с утвержденным Политбюро текстом: «По политическим соображениям и чтобы окончательно не оттолкнуть Беседовского, производство обыска считаем нежелательным без самой крайней необходимости». Что рассчитывал обнаружить Арене у ненавистного соперника? Доллары или что-то еще? Так или иначе, но дело Беседовского приняло самый нежелательный для Кремля оборот. «Лавры Шейнмана не давали ему покоя, — сокрушался Ройзенман. — Он здесь, как мне передавали, часто касался этого вопроса». Беседовский категорически отказался ехать в Москву, и дальнейшее развитие событий в полпредстве Ройзенман подробно изложил в секретном письме Орджоникидзе от 6 октября:

«Я прибыл к двум часам дня в посольство. Картина полной растерянности, шушукания, испуганные лица товарищей и вся обстановка ничего хорошего не предвещали. После первых впечатлений, наскоро ознакомившись с документами и, главное, имея в виду бесспорность взятия Беседовским из банка 5000 долларов и что вещи Беседовского уже запакованы, я понял, что мне нужно выявить максимальную осторожность, такт, находчивость, тем более, что субъект представляет собой опытного дипломата, хитрый, стоит на грани измены и, как я потом убедился, труслив как заяц. По моему вызову он явился. Ну, разумеется, не приходится Вам рассказывать, какой «радушный» прием я ему оказал: приехал, мол, выяснить недоразумение и покончить с этими мелочами. Два часа подряд я употребил на уговоры…

Казалось, что мои слова, горячность и искренность желания спасти положение и его самого начинают иметь воздействие. Он задумывался, сидел по 5 — 10 минут, раздумывал, обещал, после отпуска в Париж[е], поехать. Жаловался на усталость, на то, что он — из семьи больных людей, что его брат и сестра застрелились, что он может наделать черт знает что, что его затравили и травят, жаловался на бюро ячейки. Начал говорить более спокойно. Я же его успокаиваю и обещаю ему полную поддержку и [говорю,] что ЦКК и партия поймут его, и ручаюсь словом и головой, что я отныне полную моральную и физическую поддержку буду ему оказывать и что он получит трехмесячный отпуск и т.д. Всего не опишешь. Он подбодрился, встает, жмет руку, благодарит за искреннее отношение, говорит, что он устал, нездоров, что он отдохнет и завтра будет продолжать разговор, и мне казалось, что искра надежды имеется, что он поедет. Повторяю, только искра, ибо, пронизывая все время [его] взглядом, стараясь проникнуть в эту темную душу, я внутри себя понял, что имею дело с нечестным человеком, который только на шаг от измены и подлости. Его злость и его рассуждения не говорили даже за то, что он — вчерашний коммунист, что он когда бы то ни было был таковым.

После его ухода зашли товарищи, спрашивают — ну, как? Говорю, что очень плохо, но имеется искра надежды на спасение, что весьма нужно быть осторожным, чтобы не потушить эту искру. Даю распоряжение дать ему покой и быть подальше от него. Он же во время моей беседы с ним ни слова не сказал, что он хочет сегодня уйти на частную квартиру, и я не давал ему понять, что я об этом знаю, а также о деньгах, которые он взял. Товарищи спрашивают, что же, если он будет выходить с вещами, что делать. Я даю распоряжение: скажите, что т. Ройзенман просит зайти. Он же через десять минут стал выходить через ворота. Ему говорят — Ройзенман зовет. Возвращается и приходит ко мне в комнату, кричит, что за ним следят, что он знает эту технику, что хочет уйти с вещами, с женой и ребенком на частную квартиру, что он больше не хочет здесь жить. Я опять убеждаю его не делать скандала, не давать повод сплетням, что неудобно уйти из дома советского, неудобно такому ответственному человеку, чуть ли не послу, жить на частной квартире, и т.д. Хорошо, говорит, я устал, пройдусь, потом дам ответ. Через некоторое время он опять пытался выйти за такси и уехать. Товарищи стояли возле выхода, говорят ему, что требуется пропуск, что они теперь никого не выпускают и не впускают без пропусков. Он пригрозил им револьвером, говорят, и вернулся, но они не знали — куда. Мне доложили, что он скандалит, и я дал распоряжение беспрепятственно выпускать. Но его уже не было»17.

Опасаясь, что Ройзенман не остановится даже перед насильственной отправкой его в Москву, Беседовский перебрался через забор сада полпредства по рю Гренель и, не без труда преодолев трех с половиной метровую стену во дворе соседнего незаселенного дома, оказался в усадьбе виконта де Кюреля. Позже словоохотливый консьерж с улыбкой рассказывал журналистам о неожиданной встрече с грязным оборванцем, оказавшимся беглым советским дипломатом: «В семь часов вечера мне сказали, что какая-то подозрительная личность бродит по саду. Было темно. Я зажег фонарь и вышел. Как бабочка на свет, ко мне бросился какой-то человек в испачканном грязном платье, протянул окровавленные руки и закричал: «Не стреляйте, пожалуйста, не стреляйте!» Волнуясь и торопясь, он достал свой паспорт, удостоверение личности, бумаги и на хорошем французском языке рассказал фантастическую историю, которой я сразу не поверил. «Вы — настоящий акробат», — сказал я ему, когда он мне показал, какой дорогой он попал в сад. Убедившись, что странный незнакомец говорит правду, я запер свою «ложу» и отвел его в комиссариат».

В итоге, как сообщали эмигрантские «Последние новости», в полицейский комиссариат св. Фомы Аквинского, близ Сен-Жермен-де-Пре, явился человек в испачканной одежде и с исцарапанными лицом и руками и, волнуясь и торопясь, заявил комиссару: «Я — первый советник посольства в Париже Беседовский. Только что я имел крупное столкновение с чекистом, прибывшим из Москвы. Столкновение приняло такой острый характер, что я решил немедленно покинуть здание посольства. Это оказалось не так легко… Меня пытались задержать силой, грозили револьвером. С большим трудом мне удалось бежать, и прямо оттуда я явился к вам. Но в посольстве остались моя жена и сын. Я обращаюсь к французской полиции с просьбой освободить их». Пораженный комиссар, не веря своим ушам, попросил Беседовского предъявить его документы, после чего все сомнения улетучились.

Продолжение.

Источник: rabkrin.org