voiks (voiks) wrote,
voiks
voiks

Category:

Генис В.Л. Григорий Зиновьевич Беседовский. Статья (1)

Часть-1 Часть-2 Часть-3
V-Logo-Рабкрин
РАБКРИН | 19.03.2015

ГРИГОРИЙ ЗИНОВЬЕВИЧ БЕСЕДОВСКИЙ
Автор: В. Л. ГЕНИС
Генис Владимир Леонидович — историк.
Вопросы истории, № 7, Июль 2006, C. 37-58.

21 ноября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «проект закона о перебежчиках с поправками т. Сталина», подписанный в тот же день как постановление ЦИК СССР, об объявлении вне закона, что влекло за собой расстрел, «должностных лиц, граждан Союза ССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР»1. За границей этот драконовский закон назвали «Lex Bessedovsky» — по фамилии бывшего поверенного в делах СССР во Франции, разрыв которого со сталинским режимом стал поистине знаковым событием в истории советского невозвращенчества.

Григорий Зиновьевич Беседовский родился в январе 1896 г. в Полтаве в семье швеи и приказчика. Зиновий Беседовский сумел обзавестись собственным магазином готового платья, а прежде участвовал в социал-демократических кружках; отойдя от революционного движения, он не порывал связей с подпольщиками, предоставляя им свою квартиру под нелегальную явку и для проведения разных собраний. «1905 год, — отмечал Беседовский в автобиографии, — оставил во мне, тогда почти ребенке, сильное впечатление. Революционное настроение кругом, разговоры о жестокостях полиции и казаков, подавлявших аграрные беспорядки в Полтавском и Миргородском уездах, радикальное мировоззрение отца — все это приучило меня с детства ненавидеть царизм, полицию и жандармов». Принятый сразу в 5-й класс городского коммерческого училища, Беседовский, по его словам, шел там все время первым учеником. В 1909 г. он вступил в кружок самообразования, члены которого, проникшись революционными идеями, вскоре переименовали его в «анархо-коммунистическую группу».

В 1911 г. отец Беседовского «покончил с собой в припадке острой неврастении». Магазин продали за долги, и семья осталась без средств к существованию, вследствие чего юноше пришлось зарабатывать на жизнь уроками. Тогда же он подвергся кратковременному аресту, но вследствие заступничества директора училища, убедившего полицию, что кружок его питомцев — не более чем мальчишеская «игра в анархического Майн Рида», Беседовского освободили сразу после второго допроса, отдав на попечение матери и прекратив дознание «за малолетством». Но, заразившись уже болезнью нелегальщины, он восстановил разгромленный кружок и, опасаясь повторного ареста, по окончании в 1912 г. училища в неполные семнадцать лет уехал за границу. Во Франции он слушал лекции в электротехническом и аграрном институтах, подрабатывая чертежной работой и посещая собрания анархистов, участвуя в деятельности синдикалистских организаций.

Незадолго до начала первой мировой войны Беседовский вернулся на родину, намереваясь заняться революционной пропагандой среди крестьян, и поступил в Ново-Александрийский институт сельского хозяйства и лесоводства, эвакуированный в 1914 г. в Харьков. Для летней практики институт получил землю близ станции Дергачи. Беседовский сумел организовать там две малочисленные анархистские группы, которые, правда, уже через год распались в связи с мобилизацией местной крестьянской молодежи в армию. Весной 1916 г. после студенческой демонстрации в Харькове, во время которой Беседовский нес знамя с лозунгом: «Долой войну!», он был избит «переодетыми шпиками» на Соборной площади, но осенью вновь участвовал в антивоенной манифестации, посещал нелегальные сходки и, узнав о состоявшихся в Швейцарии социалистических конференциях интернационалистов из разных стран, решил начать антимилитаристскую пропаганду среди солдат. Усвоив «анархо-индивидуалистские навыки», Беседовский не вступал ни в какие партии, но после свержения монархии его ненадолго занесло в ряды кадетов, о чем впоследствии, естественно, он «забыл» упомянуть в анкете. «Весь мой революционный багаж к тому времени, — оправдывался Беседовский, — состоял из врожденной ненависти к царизму, Кропоткина и Бакунина плюс нескольких синяков, полученных на Соборной площади. Этого оказалось мало для правильной ориентировки, и я, совершенно подавленный невозможностью для себя лично решить вопрос о правильной линии, отошел до сентября 1917 г. в сторону, занявшись научной работой «Лес и рельеф» (влияние рельефа земной поверхности на рост леса)».

Примкнув, наконец, осенью к левым эсерам, Беседовский занимался «низовой работой по организации земельных комитетов», ав 1918 г., в период гетманщины, участвовал в подготовке крестьянского восстания против немцев в Васильцовской волости Полтавского уезда, что, впрочем, не помешало ему совершить поездку в Германию, где, согласно одной из анкет, он «жил в Саксонии и Дрездене». Выйдя из подполья, Беседовский защитил диплом и, получив звание «ученого лесовода», служил в Полтаве в уездном лесном подотделе в качестве заместителя его заведующего и инструктора по лесоустройству. Перейдя еще весной 1919 г. в украинскую партию левых социалистов-революционеров (борьбистов), он по поручению одного из членов ее ЦК работал в период деникинщины в левоэсеровском подполье: «вел паспортную и отчасти боевую работу», параллельно числясь с осени секретарем полтавского отделения «Лиги спасения детей», возглавляемого В. Г. Короленко.

После занятия города красными, избранный секретарем губернского комитета полтавской организации борьбистов, Беседовский убедил ее, в августе 1920 г., пойти на слияние с большевиками, за что был вознагражден должностями члена президиума губернского совнархоза и председателя его лесного комитета, причем он также редактировал местную газету «Бiльшовик», читал лекции в совпартшколе, выступал обвинителем в ревтрибунале и руководил профсоюзом деревообделочников. В 1921 г. Беседовский уже председательствовал в совнархозе, с осени — в губернском профсовете, а в декабре был избран членом Полтавского губкома КП(б)У и Всеукраинского ЦИК, но тогда же его перевели на дипломатическую работу, назначив в январе 1922 г. заведующим консульским отделом полпредства УССР в Австрии, где с мая он исполнял обязанности поверенного в делах. Из Вены в ноябре его переместили в Варшаву на должность секретаря полпредства, но уже с января 1923 г. Беседовский — поверенный в делах УССР, а с сентября — советник полпредства СССР в Польше.

Когда же в июле 1925 г. Оргбюро ЦК РКП (б) согласилось удовлетворить просьбу Наркомата внешней торговли СССР о назначении Беседовского членом правления «Амторга» в Нью-Йорке, это вызвало бурный протест не только со стороны коллегии НКИД СССР, но и Политбюро ЦК КП(б)У. Во исполнение его постановления от 21 августа Л. М. Каганович телеграфировал В. М. Молотову: «Политбюро настоятельно просит Беседовского не снимать, во всяком случае оставить в распоряжении Украины. Он — старый украинский работник…» Но Москва отказалась изменить свое решение, не возражая против возложения на Беседовского представительства УССР в «Амторге». Впрочем, в Нью-Йорк он не попал из-за проблем с визой, вернувшись с полдороги назад в Москву. В апреле 1926 г. член коллегии НКИД СИ. Аралов обратился в ЦК ВКП(б) с ходатайством о возвращении Беседовского в распоряжение Наркомата «для использования его на весьма ответственной работе»2.

«Все еще нет советника в Токио, — пояснял нарком Г. В. Чичерин в записке помощнику заведующего орграспредотделом ЦК ВКП(б) Е. Я. Евгеньеву. — Теперь вернулся из Америки и освободился Беседовский. Это был бы очень хороший советник. Есть ли надежда получить его для Токио?» Назначенный в Японию советником полпредства, Беседовский, являясь, по оценке своего нового шефа В. Л. Коппа, «работником солидным, спокойным, выдержанным», в связи с отъездом полпреда из Токио стал там с июля поверенным в делах СССР и одновременно, с сентября, исполнял обязанности торгпреда. В январе 1927 г. зам. наркома иностранных дел М. М. Литвинов отзывался о нем так: «Очень способный и хороший работник, с большим кругозором, инициативой и знаниями. Весьма выдержан и тактичен. К недостаткам можно отнести некоторый украинский уклон. Может занимать самостоятельные и ответственные должности». Эту оценку разделяли в орграспредотделе ЦК. В октябре на совещании по пересмотру заграничных кадров Евгеньев говорил: «Советником во Францию должен ехать Беседовский. Вот это хороший работник. Скорее ему нужно туда ехать. Правда, это член партии с 20 г., но это крепкий и хороший работник, умница»3.

Перемещенный с 24 октября 1927 г. на должность советника полпредства СССР в Париже, Беседовский вскоре сблизился там с эмигрантом-сменовеховцем В. П. Богговутом-Коломийцевым, который, заручившись некогда поддержкой Л. Б. Красина и пользуясь затем расположением торгпреда Г. Л. Пятакова, помогал большевикам в прорыве экономической блокады, а теперь, в связи с разрывом дипломатических отношений между Москвой и Лондоном, пытался наладить их неофициальные деловые контакты. В результате 8 сентября 1928 г. Беседовский в качестве поверенного в делах СССР, в присутствии Богговута-Коломийцева, принял в полпредстве влиятельного британского политика Э. Ремнанта, с которым начал переговоры об инвестициях англичан в модернизацию советской промышленности. Это, на свой страх и риск заявил он собеседнику, «даст возможность благоприятно разрешить ряд вопросов внешней политики, как пропаганды, революционной работы в колониях и т.д.», всегда мешавших установлению дружеских отношений между двумя странами. Если верить Беседовскому, он исходил из того, что долгосрочные вложения иностранных капиталов в экономику СССР, а речь шла о 5 млрд. золотых рублей, «потребуют соответствующих политических уступок и вызовут не только необходимость поворота от намечавшегося уже Сталиным левого зигзага, но могут заставить советскую экономическую политику развить систему нэпа, переведя ее на следующую, более развитую ступень», и станет возможным проведение индустриализации «без методов военно-феодальной эксплуатации русского крестьянства»4.

Неделю спустя Ремнант сообщил Богговуту о возможности направить в Москву делегацию английских финансистов для обсуждения условий предоставления кредита, но 27 декабря 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б), заслушав информацию Сталина «О тов. Беседовском», постановило: «1) Признать, что т. Беседовский в своей беседе с Ремнантом неправильно осветил положение дел, дав англичанам повод думать, что мы можем, будто бы, пойти на «руководящую роль Англии в деле возрождения СССР» и что не английские финансовые круги просят разрешения приехать в СССР, а советское правительство приглашает их приехать. 2) Указать тт. Довгалевскому (полпреду ССР во Франции. — В. Г.) и Беседовскому, что впредь до особого распоряжения из Москвы по вопросу об английской делегации их беседа с англичанами должна ограничиваться вопросами выдачи виз». При этом в полпредстве стало известно, что на заседании партийного руководства раздавались прямые упреки в адрес Беседовского, который, мол, устраивает «заговоры за спиной Политбюро» и вообще показал себя «потенциальным предателем»5.

Хотя британская делегация в сопровождении Богговута выехала в марте 1929 г. в Москву, Беседовский считал, что англичане не достигнут там ни коммерческих, ни политических результатов. Уязвленный выговором Политбюро и отстранением от переговоров, он, пребывая, по его признанию, «в состоянии полной апатии и опустошенности», совершенно перестал интересоваться дипломатической работой. Между тем Богговут, согласно версии Б. Г. Бажанова, торопил лондонских банкиров внести свой первый взнос на модернизацию советской промышленности через некое частное предприятие, и англичане попытались осторожно прозондировать вопрос непосредственно у Чичерина, который якобы «пришел на Политбюро с горькой жалобой — вы меня ставите в дурацкое положение», то есть ведете переговоры с английским правительством и даже не считаете нужным уведомить об этом. Но Политбюро его заверило, что ни о каких переговорах никто не думал, и якобы всем стало ясно, что «Беседовский проводит какую-то авантюрную комбинацию», вследствие чего «Чичерин вызвал его в Москву»6.

Не говоря уже о том, что обязанности наркоминдела исполнял тогда Литвинов, так как Чичерин еще с осени 1928 г. лечился за границей, версия Бажанова, которую некритически воспринял ряд биографов Беседовского7, не представляется достоверной. Хотя Бажанов утверждал, что в НКИД ничего не знали о переговорах Беседовского, английскую делегацию в Москве ждали. Более того, 25 марта 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило, что «советская сторона должна выдвинуть программу заказов и покупок продуктов английской промышленности для нужд СССР» с целью «возбудить серьезный интерес англичан», но широкое экономическое сотрудничество «возможно только при возобновлении нормальных дипломатических отношений».

Для переговоров с делегацией была создана комиссия во главе с Пятаковым. Допускались «разговоры» отдельных английских промышленников с отдельными советскими хозяйственниками о возможных заказах, но 6 июня Политбюро подтвердило свою принципиальную линию: «Не вступать ни в какие переговоры с Англией о долгах, кредитах и пропаганде до фактического восстановления нормальных дипломатических отношений». Полпредству предписывалось уклоняться от обсуждения каких бы то ни было конкретных вопросов. 4 июля Политбюро высказалось еще более категорично: «Так называемые предварительные переговоры с агентами английского правительства и зондаж по этой линии отвергнуть». Сложные переговоры В. С. Довгалевского с А. Гендерсоном завершились в конце концов восстановлением дипломатических отношений8.

Как утверждал Беседовский, он ощущал-де за собой слежку ОГПУ еще с весны 1929 г., то есть со времени невозвращенчества бывшего председателя Госбанка СССР А. Л. Шейнмана, который тоже вел переговоры о кредитах, но с американскими банкирами, в Париже. Выдвижение кандидатуры Беседовского в состав бюро ячейки вызвало «страшный переполох», распространился слух о скором отозвании его в Москву для предания суду. В результате отношения с полпредом и вторым советником Ж. Л. Аренсом окончательно испортились, начались обвинения и доносы об «увеселительных поездках, кутежах и кокотках». Позднее, при слушании дела Беседовского в Верховном суде СССР, тоже говорилось о якобы разгульном образе жизни, который вел Беседовский в Париже в последние месяцы службы: «Все чаще и чаще он, сам управляя автомобилем, уезжает по окончании занятий из полпредства и возвращается обратно сильно навеселе… Он проводит время в кутежах с парижскими кокотками, тратя на них большие деньги, морально разлагаясь с каждым днем»9.

Тем не менее, негодовал член ячейки А. Николаев, Беседовскому «прощалось все — очевидно, из-за нашивок (первый советник, кандидатура Украины, назначение его прошло через Политбюро)». Большинство сослуживцев «верило в его партийную преданность и искренность: недаром он был избираем три раза в бюро и чуть не прошел секретарем». Кроме того, Беседовский был «большой демократ, ругался по матери, ходил на заседания ячейки без воротничка, без пиджака, в подтяжках, засученные рукава, заигрывал с младшим персоналом и был самым ярым сторонником линии ЦК»10.

В свою очередь юрисконсульт берлинского торгпредства А. Ю. Рапопорт (в будущем — тоже невозвращенец) со слов приехавшего из Парижа коммуниста так передавал историю «падения» Беседовского: «У него начались склоки и раздоры с самого начала приезда в Париж Довгалевского. Вскоре они были на ножах». С Аренсом Беседовский «вовсе не разговаривал… Довгалевский и Арене сообщали о широком образе жизни Беседовского, о его лености и доказывали, что его необходимо снять. Беседовский не оставался в долгу, сообщая в Москву о том, что Довгалевский и Арене ничего не понимают в дипломатии, не умеют налаживать отношения и т.д. Весной, когда освободилась вакансия полпреда в Финляндии, Беседовский стал проситься на эту должность. Политбюро отказало. После многих месяцев доносительства Довгалевский победил»11.

Осенью 1929 г., в связи с отъездом полпреда в Москву, Беседовский исполнял обязанности поверенного в делах СССР, а тем временем 19 сентября на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) с участием Довгалевского обсуждалась его просьба о замене первого советника. Решено было «вопрос о т. Беседовском отложить. Вызвать т. Беседовского в Москву». Об этом его известил сам Довгалевский, заехавший 23 сентября в Париж по дороге в Лондон. В тот же день Беседовский получил вызов в Москву «для проведения своего отпуска в пределах СССР». Когда же он высказал предположение, что затребован туда для расправы, Довгалевский попытался уверить его, что ему ничего не грозит, но, по воспоминаниям Беседовского, прибавил: «Конечно, вам придется объясниться в Политбюро по поводу поездки английской делегации, а также некоторых мыслей, высказанных вами в последнее время». Тогда он послал в Москву письмо, в котором излагал все накопившиеся у него «политические сомнения» и, отказываясь от поездки в СССР, заявлял, что намерен провести отпуск во Франции, в связи с чем покинет здание полпредства 2 октября12. Так, по крайней мере, утверждает Беседовский в своей книге, но упоминаемое им письмо до сих пор не обнаружено.

Однако вот что известно наверняка: как докладывал 6 октября член президиума ЦКК ВКП(б) Б. А. Ройзенман своему шефу Г. К. Орджоникидзе, «в тот же день, когда тов. Довгалевский приехал из Москвы и должен был вечером уехать в Лондон, он говорил секретарю землячества Голубю, что Беседовского снимают, что он должен уехать в Москву», и если попытается выставить свою кандидатуру в состав партбюро, то ему надо дать отвод. «В среду, — продолжал Ройзенман, — собирается чрезвычайное, закрытое, вместе с Беседовским, бюро, ибо он был членом бюро (и временно секретарем — во время отпуска Голубя), и ставится вопрос, почему Беседовский дискредитирует полпреда на общих собраниях и в кабаке или ресторане; в кабаке с ним было еще пятеро коммунистов. Беседовский держит себя нагло, начинаются ругань и обвинения чуть ли не в государственной измене Беседовского. И это тогда, когда уже известно секретарю, что он должен уехать. Зачем это все нужно было? Глупость величайшая и склока… Имейте в виду, что Беседовский на второй день после отъезда Довгалевского в Лондон уже взял — украл 5000 долларов. Он хотел взять 15 000, но бухгалтер отказал. И через два дня заседание бюро; правда, они этого не знали, но, повторяю, секретарь знал, что его отзывают в Москву, и все-таки собрал бюро».

Действительно, еще 28 сентября, вернувшись к вопросу «О тов. Беседовском», Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «1) Поручить НКИД: а) Отозвать т. Беседовского согласно его просьбе из Франции и предложить ему в день получения шифровки выехать в Москву со всеми вещами и все дела немедленно сдать т. Аренсу; б) Предложить т. Аренсу известить французское правительство немедленно по получении шифровки о том, что на время отсутствия т. Довгалевского он является поверенным в делах; в) Информировать т. Довгалевского. 2) Предложить т. Трилиссеру немедленно принять все необходимые меры в связи с решением ПБ о т. Б[еседовском]»13. Естественно, что Арене, как указывал в своем дневнике Рапопорт, безмерно обрадовался, что может, наконец, отомстить врагу, однако на предложение сдать дела Беседовский «послал его к черту»! Поэтому в тот же день обиженный Арене извещал НКИД: «По получении вашей телеграммы Беседовский заявил, что не выедет в Москву, пока не вернется т. Довгалевский, с которым хотел бы переговорить, так как он решил до отъезда устроить в Париже такой грандиозный скандал, после которого никто из головки полпредства и торгпредства не сможет оставаться в Париже»14.

Тогда 29 сентября, опросом членов Политбюро, был утвержден текст телеграммы, адресованной непосредственно Беседовскому: «На предложение ЦК сдать дела и немедленно выехать в Москву от Вас до сих пор нет ответа. Сегодня получено сообщение, будто бы Вы угрожали скандалом полпредству, чему мы не можем поверить. Ваши недоразумения с работниками полпредства разберем в Москве. Довгалевского ждать не следует. Сдайте дела Аренсу и немедленно выезжайте в Москву. Исполнение телеграфируйте». Одновременно Политбюро обратилось к поверенному в делах СССР в Германии С. И. Братману-Бродовскому: «ЦК предлагает немедленно выехать в Париж Ройзенману или Морозу для разбора недоразумений Беседовского с полпредством. Дело в Парижском полпредстве грозит большим скандалом. Необходимо добиться во что бы то ни стало немедленного выезда Беседовского в Москву для окончательного разрешения возникшего конфликта. Не следует запугивать Беседовского и [надлежит] проявить максимальный такт. Лучше выехать Ройзенману. Если будет задержка в визе, пусть немедленно едет Мороз. И тот и другой действуют от имени ЦКК. Нельзя терять ни одного дня. Телеграфируйте исполнение»15.

Правда, тогда же, осознав, что зарвался, Беседовский обратился к фактическому главе НКИД Литвинову: «Сообщаю, что завтра, в понедельник, напишу ноту Министерству иностранных дел о своем отъезде в отпуск и об оставлении Аренса временным поверенным в делах. Гнусная травля, которая велась против меня Довгалевским, довела мои нервы до состояния крайнего напряжения. Выеду из Парижа не позднее 3 октября». Вслед за этим, если верить судебным материалам, Беседовский получил командировочные на проезд в Москву и, узнав, что во Францию направлен Ройзенман, поторопился составить акт об уничтожении оправдательных документов на взятые им под отчет 10 тыс. долларов. Он действительно находился в состоянии чрезвычайного нервного возбуждения, не зная, что предпринять, и ожидая самого худшего в день своего отъезда из полпредства. Поскольку же Беседовскому повсюду мерещились явные и тайные агенты ГПУ, надзирающие за каждым его шагом, он не расставался с двумя заряженными револьверами, из которых несколько раз палил в потолок, выскакивая в коридор при малейшем шорохе за дверью своего кабинета. «Если бы такое положение продлилось одну-две недели, я бы несомненно сошел с ума», — признавался Беседовский16.

Грозный ревизор ЦКК Ройзенман появился в Париже 2 октября, и в тот же день Политбюро ЦК ВКП(б) постановило: «а) Предложить т. Аренсу свои меры в отношении Беседовского принять по согласованию с т. Ройзенманом; б) Предложить т. Ройзенману учесть указания, данные в телеграмме т. Бродовскому от 29 сентября, о максимальной тактичности в отношении Беседовского». Одновременно Ройзенману, копия — Аренсу, была послана телеграмма с утвержденным Политбюро текстом: «По политическим соображениям и чтобы окончательно не оттолкнуть Беседовского, производство обыска считаем нежелательным без самой крайней необходимости». Что рассчитывал обнаружить Арене у ненавистного соперника? Доллары или что-то еще? Так или иначе, но дело Беседовского приняло самый нежелательный для Кремля оборот. «Лавры Шейнмана не давали ему покоя, — сокрушался Ройзенман. — Он здесь, как мне передавали, часто касался этого вопроса». Беседовский категорически отказался ехать в Москву, и дальнейшее развитие событий в полпредстве Ройзенман подробно изложил в секретном письме Орджоникидзе от 6 октября:

«Я прибыл к двум часам дня в посольство. Картина полной растерянности, шушукания, испуганные лица товарищей и вся обстановка ничего хорошего не предвещали. После первых впечатлений, наскоро ознакомившись с документами и, главное, имея в виду бесспорность взятия Беседовским из банка 5000 долларов и что вещи Беседовского уже запакованы, я понял, что мне нужно выявить максимальную осторожность, такт, находчивость, тем более, что субъект представляет собой опытного дипломата, хитрый, стоит на грани измены и, как я потом убедился, труслив как заяц. По моему вызову он явился. Ну, разумеется, не приходится Вам рассказывать, какой «радушный» прием я ему оказал: приехал, мол, выяснить недоразумение и покончить с этими мелочами. Два часа подряд я употребил на уговоры…

Казалось, что мои слова, горячность и искренность желания спасти положение и его самого начинают иметь воздействие. Он задумывался, сидел по 5 — 10 минут, раздумывал, обещал, после отпуска в Париж[е], поехать. Жаловался на усталость, на то, что он — из семьи больных людей, что его брат и сестра застрелились, что он может наделать черт знает что, что его затравили и травят, жаловался на бюро ячейки. Начал говорить более спокойно. Я же его успокаиваю и обещаю ему полную поддержку и [говорю,] что ЦКК и партия поймут его, и ручаюсь словом и головой, что я отныне полную моральную и физическую поддержку буду ему оказывать и что он получит трехмесячный отпуск и т.д. Всего не опишешь. Он подбодрился, встает, жмет руку, благодарит за искреннее отношение, говорит, что он устал, нездоров, что он отдохнет и завтра будет продолжать разговор, и мне казалось, что искра надежды имеется, что он поедет. Повторяю, только искра, ибо, пронизывая все время [его] взглядом, стараясь проникнуть в эту темную душу, я внутри себя понял, что имею дело с нечестным человеком, который только на шаг от измены и подлости. Его злость и его рассуждения не говорили даже за то, что он — вчерашний коммунист, что он когда бы то ни было был таковым.

После его ухода зашли товарищи, спрашивают — ну, как? Говорю, что очень плохо, но имеется искра надежды на спасение, что весьма нужно быть осторожным, чтобы не потушить эту искру. Даю распоряжение дать ему покой и быть подальше от него. Он же во время моей беседы с ним ни слова не сказал, что он хочет сегодня уйти на частную квартиру, и я не давал ему понять, что я об этом знаю, а также о деньгах, которые он взял. Товарищи спрашивают, что же, если он будет выходить с вещами, что делать. Я даю распоряжение: скажите, что т. Ройзенман просит зайти. Он же через десять минут стал выходить через ворота. Ему говорят — Ройзенман зовет. Возвращается и приходит ко мне в комнату, кричит, что за ним следят, что он знает эту технику, что хочет уйти с вещами, с женой и ребенком на частную квартиру, что он больше не хочет здесь жить. Я опять убеждаю его не делать скандала, не давать повод сплетням, что неудобно уйти из дома советского, неудобно такому ответственному человеку, чуть ли не послу, жить на частной квартире, и т.д. Хорошо, говорит, я устал, пройдусь, потом дам ответ. Через некоторое время он опять пытался выйти за такси и уехать. Товарищи стояли возле выхода, говорят ему, что требуется пропуск, что они теперь никого не выпускают и не впускают без пропусков. Он пригрозил им револьвером, говорят, и вернулся, но они не знали — куда. Мне доложили, что он скандалит, и я дал распоряжение беспрепятственно выпускать. Но его уже не было»17.

Опасаясь, что Ройзенман не остановится даже перед насильственной отправкой его в Москву, Беседовский перебрался через забор сада полпредства по рю Гренель и, не без труда преодолев трех с половиной метровую стену во дворе соседнего незаселенного дома, оказался в усадьбе виконта де Кюреля. Позже словоохотливый консьерж с улыбкой рассказывал журналистам о неожиданной встрече с грязным оборванцем, оказавшимся беглым советским дипломатом: «В семь часов вечера мне сказали, что какая-то подозрительная личность бродит по саду. Было темно. Я зажег фонарь и вышел. Как бабочка на свет, ко мне бросился какой-то человек в испачканном грязном платье, протянул окровавленные руки и закричал: «Не стреляйте, пожалуйста, не стреляйте!» Волнуясь и торопясь, он достал свой паспорт, удостоверение личности, бумаги и на хорошем французском языке рассказал фантастическую историю, которой я сразу не поверил. «Вы — настоящий акробат», — сказал я ему, когда он мне показал, какой дорогой он попал в сад. Убедившись, что странный незнакомец говорит правду, я запер свою «ложу» и отвел его в комиссариат».

В итоге, как сообщали эмигрантские «Последние новости», в полицейский комиссариат св. Фомы Аквинского, близ Сен-Жермен-де-Пре, явился человек в испачканной одежде и с исцарапанными лицом и руками и, волнуясь и торопясь, заявил комиссару: «Я — первый советник посольства в Париже Беседовский. Только что я имел крупное столкновение с чекистом, прибывшим из Москвы. Столкновение приняло такой острый характер, что я решил немедленно покинуть здание посольства. Это оказалось не так легко… Меня пытались задержать силой, грозили револьвером. С большим трудом мне удалось бежать, и прямо оттуда я явился к вам. Но в посольстве остались моя жена и сын. Я обращаюсь к французской полиции с просьбой освободить их». Пораженный комиссар, не веря своим ушам, попросил Беседовского предъявить его документы, после чего все сомнения улетучились.

Продолжение.

Источник: rabkrin.org
Tags: rabkrin.org, Беседовский, Вопросы истории, Генис, биография
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments