Александр Солженицын: «Я приехал как раз вовремя…» (2)
Часть-1 Часть-2
Александр Солженицын: «Я приехал как раз вовремя…»
Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»
Подготовил К. Александров. Александр Алексеевич
Аннотация. 15 лет назад, 27 мая 1994 г., жители Владивостока встречали писателя Александра Исаевича Солженицына, возвращавшегося в Россию из США после 20 лет вынужденной эмиграции. Несколько часов простояли в ту пятницу сотни людей на центральной площади города в ожидании прилета писателя. Из аэропорта он приехал уже на исходе дня, и поэтому его первое общение с владивостокцами было кратким. На следующий день Солженицын провел пресс-конференцию для местных и приезжих, включая зарубежных, журналистов, оговорив в самом начале порядок: первыми пусть зададут вопросы журналисты Приморского края. Вопросы А.И. Солженицыну и его ответы подготовлены с записи на диктофонной ленте, с небольшими сокращениями.
Когда вы думаете добраться до Москвы и как думаете построить свой быт?
— Когда я думаю добраться до Москвы, этого сейчас сказать нельзя — может, это будет быстрее, чем мне хотелось бы, может… Не знаю. Но я действительно хочу жить под Москвой, в самой близи Москвы. Так что я, конечно, туда когда-то доберусь.
Как построю быт? Мне бы хотелось писательство не бросать. Конечно, я должен и обязан служить России сегодня в этом положении. Постараюсь писать и вместе с тем буду встречаться с многими людьми, конечно, всех направлений.
Я не ставлю себе цели: вот эти вот чумные, я с ними не встречаюсь, а это хорошие — с ними буду встречаться. Люди есть люди, люди меняются, люди будут перестраиваться, раскаиваться, может быть; может, доживем до раскаяния. Я не знаю. В течение 70 лет коммунизм и марксистско-ленинская идеология худо-бедно цементировали страну, держали ее вместе. Потом коммунизм крахнул, и ничего не пришло на место, никакая новая идеология не возникла. Неуклюжие попытки властей внедрить религию: они сами со свечками стоят в рождественские дни, пасхальные — ни к чему не приводят.
Какая может быть объединительная идея сейчас в стране, чтобы она начала возрождаться, тем более что духовный кризис сейчас значительно глубже и страшнее всего остального?
— Совершенно правильно, очень хороший вопрос. Кстати, вот тут я вспомнил, что немножко недоответил, когда спрашивали меня, перенимать ли нам западную демократию. Вообще попытка, например Петра I, силой перенести западный стиль к нам нелепа, потому что на Западе этот строй рождался веками, в атмосфере традиций, обычаев. Из наших традиций, пониманий, из нашей атмосферы какая именно придет объединительная идея — не берусь сейчас высказывать. Но мне просто пришлось говорить, как я сформулировал патриотизм: любовь к своей нации и государству без угодливого служения, без оправдания несправедливых притязаний, с указанием на пороки и грехи. Такой патриотизм, я думаю, мог бы сплотить русских людей. Но он должен быть очень самокритичен.
Меня вот упрекают: вы развалили коммунизм и видите, что? Как хорошо, крепко было при коммунизме, а мы плачемся теперь. А другие наоборот: как вы смели сказать, что Средняя Азия должна отделиться? Под Средней Азией я Казахстан никогда не понимал. Да, Хива и Бухара наседали все время на нас разбойничьими набегами. Против этого можно было сильными казачьими линиями обороняться, а Хиву и Бухару не присоединять, даже автономно, как они были до революции, или тоталитарно, как они были при коммунизме. Патриотизм, но патриотизм не безумный, не осточертелый, а понимающий свои границы. Но, конечно, не может быть русское сердце спокойным, когда русских отделяют в количестве 25 миллионов. Отдали и всё — переучивайте их на другие языки!..
Может быть патриотическая идея православная, вы говорите? Конечно, у нас, хотя русские составляют подавляющее большинство, страна, государство российское многоплеменное, многоверное, религия как таковая сейчас вся подавлена. Иногда она очень нечестным образом привозится к нам иноплеменными проповедниками, просто деньгами, чуть ли не платят за то, чтобы записались в секты или покупают за деньги телевидение. Религию нельзя сверху устанавливать, нельзя ее силой проталкивать. Не знаю, как это будет, но без религии, без веры в Бога человек не человек. Это да. А какие еще будут идеи — я не знаю, не могу сказать. Придут, родятся. Вот наша молодежь — ее думающая часть, может, их принесет, а может быть, и сегодняшнее поколение, 30-40 лет…
Вы собираетесь проехать всю Россию в специальных вагонах от Владивостока до Москвы. Расскажите, пожалуйста, причину такой многотрудной, многодневной поездки. Что вы хотите увидеть, о чем узнать?
— Европейскую часть России я знаю довольно неплохо. В одних местах воевал, в других жил в молодости, в третьих путешествовал. Сибирь всегда мечтал увидеть, но видел ее из окна тюремного вагона. А из «пересылки» — из омской тюрьмы или новосибирской — и не увидишь: решеткой-«намордником» забрано.
Наконец, в 62-м году собрался: ну, теперь еду в Сибирь, непременно всё осмотрю. Только проехал до Иркутска — телеграмма Твардовского: срочно, немедленно приезжайте, решается вопрос вашего рассказа — «Один день Ивана Денисовича». Ну что, бросил...
Как меня только выслали, 20 лет тому назад, я внутренне почему-то знал, что вернусь еще живым, думаю: а вернусь-ка я с востока, вернусь-ка я из Сибири. Не в вагоне дело, а я хочу как можно больше людей видеть и желательно в Сибири, потому что ее меньше всего знаю. Вот и всё.
Вы вернулись из эмиграции. А как вы относитесь к тем, кто остался?
— Это дело каждого. Например, первая эмиграция, которая уходила от ЧК, из-под большевистских пуль, сражаясь, ушла доблестно, 20 лет сидела на чемоданах, ожидая каждую минуту возможности вернуться в Россию, а затянулось на 70 лет. Родилось второе поколение, третье, потеряли русский язык… — всё. Они не вернутся. Вторая эмиграция — это были люди, уходившие от большевизма, 25 лет уже жили здесь, уже жить нельзя: коллективизация, раскулачивание, на 20 минут опоздал — в тюрьму, колосочек срезал — 10 лет. …уходили с немцами, с врагами, обозами, пешком уходили — только бы уйти от большевизма. Но и они там уже прожили 50 лет. Третья эмиграция уходила потому, что появилась возможность более свободно жить, они там прижились, они тоже сюда не тянутся. Конечно, одиночки будут возвращаться, и многих, я знаю, тянет. Некоторые приезжают — уезжают, приезжают — уезжают. Я не приезжал, потому что считал невозможным быть туристом на собственной земле. Я вернулся потому, что всё — теперь я вернулся. Будем надеяться, что еще найдутся, кто повторит это.
Есть сведения от ваших друзей, что за последние месяцы поступали к вам разные угрозы от фанатических группировок.
— Это идет давно. Угрозы начались с 76-го года, как только я приехал в Вермонт, нам бросали анонимные письма с угрозами. Сейчас, конечно, это продолжается. Я понимаю, что в глазах твердолобых, которые не поняли, что наши бедствия идут от большевизма, — да, для этих людей я непереносим. Ну что поделать? Может быть, жизнь их научит. Беда в том, что наше общество не очищается духовно. Посмотрите, был нацизм, национал-социализм в Германии 12 лет. После этого были не только суды — массовые раскаяния, массовые осуждения, люди меняли свои убеждения, просили прощения. У нас — никто, никогда. У нас коммунизм остался в сердцах, в душах, в умах. Сколько у нас угнетателей, тех, которые голосовали за угнетение? Ну кто знает такие подробности, что в 47-48-м году как плод нашей великой победы в Великой Отечественной войне ввели закон, никогда не опубликованный, что за невыработку трудодней в колхозе высылать в Сибирь или на Дальний Север? Высылка не в коллективизацию, а в 47-48-м!
Это же кто-то голосовал? Он же сегодня жив. Что же они молчат?
А сколько следователей? Сегодня против меня в Белоруссии выступает начальник режима Экибастузского лагеря. Я написал о нем так, между прочим, что был там начальник режима. Он выступает против меня публично, и белорусская пресса это публикует. Что говорить, таких слишком много. Бояться волков — в лес не ходить.
Я имею некоторое отношение к идее создания памятника примирения на последней исходной точке русской эмиграции 22-го года. Не получали ли вы в Вермонте какие-либо сведения на этот счет? Из Владивостока последняя горстка русских людей уходила. Хотелось бы знать ваше мнение по поводу создания памятника примирения именно во Владивостоке.
— Именно во Владивостоке или не именно во Владивостоке — это второй вопрос. Уходили не меньше в 18-20-м году и из других мест. Видите, как раз этот ваш вопрос примыкает к тому, о чем я сейчас говорил. Национальное примирение — великая вещь и очень нужна. Но не может быть национального примирения без духовного очищения. Сегодня очень модно, и говорят: белые, красные — какая разница, давайте примиряться. А почему красные этого не говорили в 20-е годы, а вылавливали, вылавливали: стоп, в такой-то квартире живет бывший белый офицер — расстрелять; в 30-е годы: а вот этот казак, он участвовал — расстрелять. Почему они 20-30 лет этого не говорили? Почему после 45-го года несколько миллионов наших военнопленных сгноили в тюрьмах, уничтожили? Никто не говорил о примирении. А как только большевизм рухнул — тут стали говорить о национальном примирении. Да, я всей душой за национальное примирение через очищение. Очищение может быть через раскаяние. Раскаяние должно быть у всех.
Какое может быть национальное примирение прямо так, сразу, между жертвами и палачами, между угнетателями и угнетаемыми? Сперва угнетатели и палачи должны раскаяться. Я не говорю обо всех коммунистах, коммунисты большей частью были рабочие лошадки, которые просто тянули. Но начиная от секретаря бюро и выше — они голосовали, они что-то решали. А дальше — всё выше. Почему не начинается это примирение? Или сегодня примирение тех, кто грабит народ прямо на улице, разграбляет наше народное достояние, и тех, кто от нищеты уже умирает? Какое национальное примирение? Они должны раскаяться и жертвовать, они должны дать средства в доказательство своего раскаяния. Да, национальное примирение нам нужно. Не то, как сейчас: заключили в Москве какой-то договор между партиями, условный договор, компромисс — вот это равновесие. Настоящее духовное национальное примирение, всенародное, без раскаяния не будет. Нужно раскаиваться, а желающих нет.
Вы всегда гордились, что вы писатель и вы не дипломат. Но два раза сегодня, когда люди пытались узнать оценку вашу о Ельцине, вы сказали, что это сложный вопрос, надо подумать и так далее. Извините меня, все вопросы, которые были заданы вам сегодня, сложные, но все-таки вы не стеснялись дать интересные ответы.
— Я не сказал, что надо подумать, мне думать нечего. Но для этого нужна отдельная пресс-конференция, и я не считаю правильным, едва приехав, давать сразу ответ. Дайте мне проехать. Дайте мне посмотреть. Очень может быть, что мои некоторые убеждения надо проверить, а некоторые укрепить, а некоторые изменить. Почему вы хотите сегодня от меня всё получить, вообще все ответы? Я же приехал из Вермонта, а вы живете здесь. Дайте мне время. Я хочу проверить на деле свои убеждения, факт за фактом.
Подготовил К. АЛЕКСАНДРОВ.
Публикуется впервые.
Оригинал: cyberleninka.ru
PDF PDF-2
См. также:
- 09.06.2018 Возвращение Александра Солженицына // voiks
- 06.08.2008 Вячеслав Костиков. Без Солженицына // voiks
Курильский тупик
Первая поездка Б. Н. Ельцина в качестве президента в США. Лишь год с небольшим президент работает в Кремле. Идёт самоутверждение, поиск нового государственного стиля. Хочется опереться на непререкаемый в России и за рубежом авторитет автора «ГУЛАГа».
И первое, что он делает по приезде в Вашингтон, — звонит из гостиницы Солженицыну, который в то время был ещё изгнанником и жил в США. Разговор был длинный, 35-40 минут. Как сказали бы дипломаты, «был затронут широкий круг вопросов». Борису Николаевичу очень хотелось посоветоваться по острому в тот момент вопросу о Курильских островах: готовился его визит в Японию, а там ждали ответа — отдаст Россия Японии четыре острова или нет. В российском МИДе, возглавляемом в то время министром А. Козыревым, чёткой позиции не было. В Кремль шли невнятные сигналы. Мнение писателя оказалось неожиданным и для многих шокирующим: «Я изучил всю историю островов с ХII века. Не наши это, Борис Николаевич, острова. Нужно отдать. Но дорого...»
Об этом президент рассказал по возвращении в Москву на встрече с группой главных редакторов. Кстати, хорошо помню и «отступную цифру», которая в то время витала по коридорам Кремля. Но об этом когда-нибудь отдельно...
Реализовать «подсказку» (весьма противоречивую) Солженицына Ельцин не захотел. А если бы и захотел, то в том 1992 году не смог бы. Это был пик социальной и политической напряжённости, приближался час лобового столкновения с взбунтовавшимся Верховным Советом. Пойти на уступку и назвать цену мог только политический самоубийца. Сильная тогда коммунистическая оппозиция обвинила бы его в предательстве и разорвала в клочья.
- 23.03.2022 Продам Курилы, дорого: Неизвестное предательство Ельцина и Солженицына // voiks
Далеко не все помнят, что в 90-е годы писатель-диссидент Александр Солженицын едва не заставил Россию повторить ошибку с Аляской. Он активно уговаривал Ельцина продать Курильские острова Японии. Спас Курилы один человек, имя которого сегодня незаслуженно забыто.
Александр Солженицын: «Я приехал как раз вовремя…»
Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»
Подготовил К. Александров. Александр Алексеевич
Аннотация. 15 лет назад, 27 мая 1994 г., жители Владивостока встречали писателя Александра Исаевича Солженицына, возвращавшегося в Россию из США после 20 лет вынужденной эмиграции. Несколько часов простояли в ту пятницу сотни людей на центральной площади города в ожидании прилета писателя. Из аэропорта он приехал уже на исходе дня, и поэтому его первое общение с владивостокцами было кратким. На следующий день Солженицын провел пресс-конференцию для местных и приезжих, включая зарубежных, журналистов, оговорив в самом начале порядок: первыми пусть зададут вопросы журналисты Приморского края. Вопросы А.И. Солженицыну и его ответы подготовлены с записи на диктофонной ленте, с небольшими сокращениями.
Когда вы думаете добраться до Москвы и как думаете построить свой быт?
— Когда я думаю добраться до Москвы, этого сейчас сказать нельзя — может, это будет быстрее, чем мне хотелось бы, может… Не знаю. Но я действительно хочу жить под Москвой, в самой близи Москвы. Так что я, конечно, туда когда-то доберусь.
Как построю быт? Мне бы хотелось писательство не бросать. Конечно, я должен и обязан служить России сегодня в этом положении. Постараюсь писать и вместе с тем буду встречаться с многими людьми, конечно, всех направлений.
Я не ставлю себе цели: вот эти вот чумные, я с ними не встречаюсь, а это хорошие — с ними буду встречаться. Люди есть люди, люди меняются, люди будут перестраиваться, раскаиваться, может быть; может, доживем до раскаяния. Я не знаю. В течение 70 лет коммунизм и марксистско-ленинская идеология худо-бедно цементировали страну, держали ее вместе. Потом коммунизм крахнул, и ничего не пришло на место, никакая новая идеология не возникла. Неуклюжие попытки властей внедрить религию: они сами со свечками стоят в рождественские дни, пасхальные — ни к чему не приводят.
Какая может быть объединительная идея сейчас в стране, чтобы она начала возрождаться, тем более что духовный кризис сейчас значительно глубже и страшнее всего остального?
— Совершенно правильно, очень хороший вопрос. Кстати, вот тут я вспомнил, что немножко недоответил, когда спрашивали меня, перенимать ли нам западную демократию. Вообще попытка, например Петра I, силой перенести западный стиль к нам нелепа, потому что на Западе этот строй рождался веками, в атмосфере традиций, обычаев. Из наших традиций, пониманий, из нашей атмосферы какая именно придет объединительная идея — не берусь сейчас высказывать. Но мне просто пришлось говорить, как я сформулировал патриотизм: любовь к своей нации и государству без угодливого служения, без оправдания несправедливых притязаний, с указанием на пороки и грехи. Такой патриотизм, я думаю, мог бы сплотить русских людей. Но он должен быть очень самокритичен.
Меня вот упрекают: вы развалили коммунизм и видите, что? Как хорошо, крепко было при коммунизме, а мы плачемся теперь. А другие наоборот: как вы смели сказать, что Средняя Азия должна отделиться? Под Средней Азией я Казахстан никогда не понимал. Да, Хива и Бухара наседали все время на нас разбойничьими набегами. Против этого можно было сильными казачьими линиями обороняться, а Хиву и Бухару не присоединять, даже автономно, как они были до революции, или тоталитарно, как они были при коммунизме. Патриотизм, но патриотизм не безумный, не осточертелый, а понимающий свои границы. Но, конечно, не может быть русское сердце спокойным, когда русских отделяют в количестве 25 миллионов. Отдали и всё — переучивайте их на другие языки!..
Может быть патриотическая идея православная, вы говорите? Конечно, у нас, хотя русские составляют подавляющее большинство, страна, государство российское многоплеменное, многоверное, религия как таковая сейчас вся подавлена. Иногда она очень нечестным образом привозится к нам иноплеменными проповедниками, просто деньгами, чуть ли не платят за то, чтобы записались в секты или покупают за деньги телевидение. Религию нельзя сверху устанавливать, нельзя ее силой проталкивать. Не знаю, как это будет, но без религии, без веры в Бога человек не человек. Это да. А какие еще будут идеи — я не знаю, не могу сказать. Придут, родятся. Вот наша молодежь — ее думающая часть, может, их принесет, а может быть, и сегодняшнее поколение, 30-40 лет…
Вы собираетесь проехать всю Россию в специальных вагонах от Владивостока до Москвы. Расскажите, пожалуйста, причину такой многотрудной, многодневной поездки. Что вы хотите увидеть, о чем узнать?
— Европейскую часть России я знаю довольно неплохо. В одних местах воевал, в других жил в молодости, в третьих путешествовал. Сибирь всегда мечтал увидеть, но видел ее из окна тюремного вагона. А из «пересылки» — из омской тюрьмы или новосибирской — и не увидишь: решеткой-«намордником» забрано.
Наконец, в 62-м году собрался: ну, теперь еду в Сибирь, непременно всё осмотрю. Только проехал до Иркутска — телеграмма Твардовского: срочно, немедленно приезжайте, решается вопрос вашего рассказа — «Один день Ивана Денисовича». Ну что, бросил...
Как меня только выслали, 20 лет тому назад, я внутренне почему-то знал, что вернусь еще живым, думаю: а вернусь-ка я с востока, вернусь-ка я из Сибири. Не в вагоне дело, а я хочу как можно больше людей видеть и желательно в Сибири, потому что ее меньше всего знаю. Вот и всё.
Вы вернулись из эмиграции. А как вы относитесь к тем, кто остался?
— Это дело каждого. Например, первая эмиграция, которая уходила от ЧК, из-под большевистских пуль, сражаясь, ушла доблестно, 20 лет сидела на чемоданах, ожидая каждую минуту возможности вернуться в Россию, а затянулось на 70 лет. Родилось второе поколение, третье, потеряли русский язык… — всё. Они не вернутся. Вторая эмиграция — это были люди, уходившие от большевизма, 25 лет уже жили здесь, уже жить нельзя: коллективизация, раскулачивание, на 20 минут опоздал — в тюрьму, колосочек срезал — 10 лет. …уходили с немцами, с врагами, обозами, пешком уходили — только бы уйти от большевизма. Но и они там уже прожили 50 лет. Третья эмиграция уходила потому, что появилась возможность более свободно жить, они там прижились, они тоже сюда не тянутся. Конечно, одиночки будут возвращаться, и многих, я знаю, тянет. Некоторые приезжают — уезжают, приезжают — уезжают. Я не приезжал, потому что считал невозможным быть туристом на собственной земле. Я вернулся потому, что всё — теперь я вернулся. Будем надеяться, что еще найдутся, кто повторит это.
Есть сведения от ваших друзей, что за последние месяцы поступали к вам разные угрозы от фанатических группировок.
— Это идет давно. Угрозы начались с 76-го года, как только я приехал в Вермонт, нам бросали анонимные письма с угрозами. Сейчас, конечно, это продолжается. Я понимаю, что в глазах твердолобых, которые не поняли, что наши бедствия идут от большевизма, — да, для этих людей я непереносим. Ну что поделать? Может быть, жизнь их научит. Беда в том, что наше общество не очищается духовно. Посмотрите, был нацизм, национал-социализм в Германии 12 лет. После этого были не только суды — массовые раскаяния, массовые осуждения, люди меняли свои убеждения, просили прощения. У нас — никто, никогда. У нас коммунизм остался в сердцах, в душах, в умах. Сколько у нас угнетателей, тех, которые голосовали за угнетение? Ну кто знает такие подробности, что в 47-48-м году как плод нашей великой победы в Великой Отечественной войне ввели закон, никогда не опубликованный, что за невыработку трудодней в колхозе высылать в Сибирь или на Дальний Север? Высылка не в коллективизацию, а в 47-48-м!
Это же кто-то голосовал? Он же сегодня жив. Что же они молчат?
А сколько следователей? Сегодня против меня в Белоруссии выступает начальник режима Экибастузского лагеря. Я написал о нем так, между прочим, что был там начальник режима. Он выступает против меня публично, и белорусская пресса это публикует. Что говорить, таких слишком много. Бояться волков — в лес не ходить.
Я имею некоторое отношение к идее создания памятника примирения на последней исходной точке русской эмиграции 22-го года. Не получали ли вы в Вермонте какие-либо сведения на этот счет? Из Владивостока последняя горстка русских людей уходила. Хотелось бы знать ваше мнение по поводу создания памятника примирения именно во Владивостоке.
— Именно во Владивостоке или не именно во Владивостоке — это второй вопрос. Уходили не меньше в 18-20-м году и из других мест. Видите, как раз этот ваш вопрос примыкает к тому, о чем я сейчас говорил. Национальное примирение — великая вещь и очень нужна. Но не может быть национального примирения без духовного очищения. Сегодня очень модно, и говорят: белые, красные — какая разница, давайте примиряться. А почему красные этого не говорили в 20-е годы, а вылавливали, вылавливали: стоп, в такой-то квартире живет бывший белый офицер — расстрелять; в 30-е годы: а вот этот казак, он участвовал — расстрелять. Почему они 20-30 лет этого не говорили? Почему после 45-го года несколько миллионов наших военнопленных сгноили в тюрьмах, уничтожили? Никто не говорил о примирении. А как только большевизм рухнул — тут стали говорить о национальном примирении. Да, я всей душой за национальное примирение через очищение. Очищение может быть через раскаяние. Раскаяние должно быть у всех.
Какое может быть национальное примирение прямо так, сразу, между жертвами и палачами, между угнетателями и угнетаемыми? Сперва угнетатели и палачи должны раскаяться. Я не говорю обо всех коммунистах, коммунисты большей частью были рабочие лошадки, которые просто тянули. Но начиная от секретаря бюро и выше — они голосовали, они что-то решали. А дальше — всё выше. Почему не начинается это примирение? Или сегодня примирение тех, кто грабит народ прямо на улице, разграбляет наше народное достояние, и тех, кто от нищеты уже умирает? Какое национальное примирение? Они должны раскаяться и жертвовать, они должны дать средства в доказательство своего раскаяния. Да, национальное примирение нам нужно. Не то, как сейчас: заключили в Москве какой-то договор между партиями, условный договор, компромисс — вот это равновесие. Настоящее духовное национальное примирение, всенародное, без раскаяния не будет. Нужно раскаиваться, а желающих нет.
Вы всегда гордились, что вы писатель и вы не дипломат. Но два раза сегодня, когда люди пытались узнать оценку вашу о Ельцине, вы сказали, что это сложный вопрос, надо подумать и так далее. Извините меня, все вопросы, которые были заданы вам сегодня, сложные, но все-таки вы не стеснялись дать интересные ответы.
— Я не сказал, что надо подумать, мне думать нечего. Но для этого нужна отдельная пресс-конференция, и я не считаю правильным, едва приехав, давать сразу ответ. Дайте мне проехать. Дайте мне посмотреть. Очень может быть, что мои некоторые убеждения надо проверить, а некоторые укрепить, а некоторые изменить. Почему вы хотите сегодня от меня всё получить, вообще все ответы? Я же приехал из Вермонта, а вы живете здесь. Дайте мне время. Я хочу проверить на деле свои убеждения, факт за фактом.
Подготовил К. АЛЕКСАНДРОВ.
Публикуется впервые.
Оригинал: cyberleninka.ru
PDF PDF-2
См. также:
- 09.06.2018 Возвращение Александра Солженицына // voiks
21.08.1992 Президент РФ Борис Николаевич Ельцин и пресс-секретарь президента Вячеслав Васильевич Костиков на пресс-конференции в годовщину победы демократических сил
- 06.08.2008 Вячеслав Костиков. Без Солженицына // voiks
Курильский тупик
Первая поездка Б. Н. Ельцина в качестве президента в США. Лишь год с небольшим президент работает в Кремле. Идёт самоутверждение, поиск нового государственного стиля. Хочется опереться на непререкаемый в России и за рубежом авторитет автора «ГУЛАГа».
И первое, что он делает по приезде в Вашингтон, — звонит из гостиницы Солженицыну, который в то время был ещё изгнанником и жил в США. Разговор был длинный, 35-40 минут. Как сказали бы дипломаты, «был затронут широкий круг вопросов». Борису Николаевичу очень хотелось посоветоваться по острому в тот момент вопросу о Курильских островах: готовился его визит в Японию, а там ждали ответа — отдаст Россия Японии четыре острова или нет. В российском МИДе, возглавляемом в то время министром А. Козыревым, чёткой позиции не было. В Кремль шли невнятные сигналы. Мнение писателя оказалось неожиданным и для многих шокирующим: «Я изучил всю историю островов с ХII века. Не наши это, Борис Николаевич, острова. Нужно отдать. Но дорого...»
Об этом президент рассказал по возвращении в Москву на встрече с группой главных редакторов. Кстати, хорошо помню и «отступную цифру», которая в то время витала по коридорам Кремля. Но об этом когда-нибудь отдельно...
Реализовать «подсказку» (весьма противоречивую) Солженицына Ельцин не захотел. А если бы и захотел, то в том 1992 году не смог бы. Это был пик социальной и политической напряжённости, приближался час лобового столкновения с взбунтовавшимся Верховным Советом. Пойти на уступку и назвать цену мог только политический самоубийца. Сильная тогда коммунистическая оппозиция обвинила бы его в предательстве и разорвала в клочья.
17.06.1992 Выступление Президента Российской Федерации Б.Н.Ельцина на совместном заседании палат Конгресса США о перспективах развития сотрудничества между Россией и США
- 23.03.2022 Продам Курилы, дорого: Неизвестное предательство Ельцина и Солженицына // voiks
Далеко не все помнят, что в 90-е годы писатель-диссидент Александр Солженицын едва не заставил Россию повторить ошибку с Аляской. Он активно уговаривал Ельцина продать Курильские острова Японии. Спас Курилы один человек, имя которого сегодня незаслуженно забыто.
