?

Log in

No account? Create an account
Voikov

voiks


Войковский журнал

"И на обломках самовластья напишут наши имена!"


Previous Entry Share Next Entry
Булыгин П.П. По следам убийства царской семьи. V.
Voikov
voiks
V-Лого-Сегодня (Рига)-1928-5
 
V-1928-Булыгин П.П. По следам убийства царской семьи-5
03.11.2015 16:25
Оригинал взят у Az Nevtelen в Булыгин П.П. По следам убийства царской семьи. V.

[Булыгин П.П.]. По следам убийства царской семьи. (По личным воспоминаниям участника разследования Н.А. Соколова). Роль Ленина в Екатеринбургской трагедии. // Сегодня. Рига, 1928. №211, 7 августа, с. 3.

   В первых числах июля произошли большие перемены в внутренней жизни Ипатьевскаго дома: Авдеев был смещен с поста коменданта «дома особого назначения», его помощник Мошкин даже арестован и все рабочие злоказовской фабрики, жившие в доме заключения и несшие внутреннюю охрану в нем распущены. Их заменили 10 человек «латышей», как их называют обвиняемые и свидетели по делу. Слово «латыш» не означает в данном случае национальности: местные большевики так называли всех иностранных коммунистов. Следствие установило, что 5 человек (из 10) этой новой команды были военнопленные мадьяры, один русский по фамилии Кабанов, национальность остальных четырех не установлена. Во главе этой группы в дом заключения вошел комиссар Юровский, — новый «комендант дома Романовых», как его стали теперь называть. Следствием захвачена лента прямого провода, относящаяся к этому моменту. Говорит председатель екатеринбургского исполкома Белобородов с председателем ВЦИК'а Свердловым:
   — Опасения излишни. Авдеев сменен. Мошкин арестован. В дом вошел Юровский.
   Чего же опасалась Москва? — Пьяная ватага Авдеева, безчинствовавшая в доме заключения постепенно стала подтягиваться и между ней и узниками стали налаживаться сносные отношения. Охранники присмотрелись к заключенным и стали жалеть их. Это не могло не встревожить зоркий глаз Москвы, наблюдавшей за Екатеринбургом и последствия этого не замедлили сказаться: старая команда была распущена и в дом заключения вошли новые люди,— это были специальные палачи при чрезвычайке под командой опытного чекиста Юровского, которому было поручено приведение в исполнение заранее в Москве решенного плана. Убийство было решено в Москве и в екатеринбургском исполкоме была лишь разыграна очередная комедия, большим мастером которой был Ленин. Вот схема аппарата: Ленин — Свердлов — передача в Екатеринбург — организаторы на месте: всегда остающийся в тени кулис и лишь один раз проговорившийся Войков, совсем уже таинственный, но тем не менее деятельный Сафаров и неистовый Голощекин. Вороватый (сидел у большевиков в тюрьме за кражу 30000 рублей) и полупьяный Белобородов — лицо подставное: он повторил в Екатеринбурге роль Павла Хохрякова в Тобольске — был сделан председателем исполкома, чтобы исполнять приказания поставивших его на этот пост организаторов убийства. Юровский — физический убийца государя и наследника, опытный — исполнитель. Вся тройка организаторов убийства — Голощекин, Войков и Сафаров лично хорошо известны Ленину, верные ему лично люди, особенно Голощекин. Голощекин (партийная кличка — Филипп), вскоре после окончания зубоврачебной школы в Риге был арестован в 1906 г. за пропаганду большевизма и в 1907 г. осужден петербургской судебной палатой к заключению в крепости на два года. Едва отбыв наказание, он снова был арестован и сослан в Нарымский край. В 1911 г. он бежал
оттуда заграницу и близко сошелся с Лениным, который подготовлял нужных ему людей — профессиональных революционеров — пропагандистов, на которых он смог бы опереться в момент решительных действий. Одним из таких верных людей и был Голощекин. Ленин не ошибся в нем,— вернувшийся в Россию Голощекин оказал Ленину громадную услугу своей работой на Уральских заводах. Как испытанного работника, Ленин отправил Голощекина для организации екатеринбургского преступления.
   Двое других: Войков и Сафаров были похожи на него,— Ленин знал, кого посылал. Ленин — безусловно главная и центральная фигура совершенного в Екатеринбурге злодеяния. Как бы ни паясничал Свердлов перед германским послом в Москве графом Мирбахом, говоря о власти на местах и о невозможности для неокрепшей еще Москвы сладить с вышедшим из повиновения Екатеринбургом, как ни старались они свалить вину на эсеров, разыграв для этого комедию суда над «цареубийцами», следствие вскрыло истинную сущность обстановки: в одной из захваченных белыми лент прямого провода Екатеринбурга с Москвой, брошенных неосмотрительно большевиками в спешно очищаемом ими Екатеринбурге, говорится:
   — Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации.
   Другая телеграмма Свердлову:
   — Сообщи решение ЦИК'а и можем ли мы оповестить население известным вам текстом.
   Ответ Свердлова:
   — В заседании президиума ЦИК'а от 18 постановлено признать решение уральского областного совдепа правильным. Можете публиковать свой текст. У нас вчера во всех газетах было помещено соответствующее сообщение... Передаю точный текст нашей публикации: «Разстрел Николая Кровавого»...
   Этот разговор Свердлова с Голощекиным вскрывает истину: Екатеринбург не мог говорить об убийстве царской семьи без разрешения Москвы. Москве заранее был известен текст, которым Екатеринбург об этом убийстве объявит. Москва знала о готовящемся убийстве. Москва разрешила убить.
   Ленин не мог не быть в курсе готовящегося в Екатеринбурге дела. Вспомним как уверенно-просто принял он сообщение о случившемся: 17 июля в Кремле, на заседании совета народных комиссаров, наркомздрав д-р Семашко делал доклад; в середине доклада в зале заседания вошел Свердлов, сел в кресло позади Ленина и что-то сказал ему на ухо. Ленин поднялся, остановил говорившего Семашко и объявил:
   — Товарищи, председатель ВЦИК'а только что сообщил мне, что в Екатеринбурге. по приговору уральского областного совдепа, разстрелян бывший царь...
   Наступило молчание. Ленин предложил д-ру Семашко продолжать прерванный доклад. Больше ничего.
   Тот, кто знает приемы политической работы Ленина, его исключительное уменье устраивать дела, прикрываясь безответственными массами, кто вспомнит хотя бы яркий образчик такого рода работы — убийство в 1917 г. в Петербурге Шингарева и Кокошкина, кто вдумается в самый факт екатеринбургского убийства и обстановку, его сопровождающую, тот поймет, чья рука направляла убийц. Интересы многих сошлись в Ипатьевском доме. Это понял Ленин и подтолкнул, кого надо.
   Ленин есть основная фигура в екатеринбургской трагедии.
   П.Б.

[Булыгин П.П.]. Как сохранились материалы разследования убийства царской семьи. (По личным воспоминаниям участника разследования Н.А. Соколова). // Сегодня. Рига, 1928. №222, 18 августа, с. 2-3.

   Рамки газетных статей заставляют меня уклониться с пути исторической последовательности своих воспоминаний, пропустить очень многое и перейти к последней части работы следователя Соколова в Сибири.
   В августе 1919 г., в виду неустойчивости положения на фронте и возможной угрозы Омску, камера судебного следователя Соколова — служебный вагон III класса № 1880 и прицепленная к нему оборудованная для зимы теплушка, добытая мной в Омске — двинулись в долгий путь на восток. В теплушке, кроме меня, помещались: мой спутник и помощник по охране в Крыму, тоже прикомандированный к Соколову,— эсаул Грамотин, старший унтер-офицер Усольцев и мой ординарец улан Шалимов.
   В Читу мы приехали благополучно. Совершенно новая обстановка ожидала нас здесь. Чувствовалась большая обособленность и настороженность ко всем прибывающим с запада от адмирала Колчака. Атаман Семенов был в отсутствии, и мы, ожидая его, жили в вагонах. Дня через два после приезда Соколов, Грамотин и я отправились в местный женский монастырь, куда, как известно было следователю перевезены тела замученных в городе Алапаевске великой княгини Елизаветы Федоровны, вел. кн. Сергия Михайловича, князей Иоанна Константиновича и Игоря Константиновича, князя Владимира Палей, инокини Варвары Яковлевой, пробравшейся к великой княгине Елизавете Федоровне из основанной ею в Москве Марфо-Марьинской обители, разделившей с ней алапаевское заключение, мученическую смерть, и управляющего делами вел. кн. Сергия Михайловича Ремеза.
   О гибели алапаевских узников скажу сейчас очень кратко. В ночь на 18 июля нов. ст. 1918 г. они были отвезены из школы, в которой помещались, за город на старые шахты и живыми сброшены вниз. Один великий князь Сергий Михайлович упал в колодец шахты мертвым, так как он схватил палача за горло и получил от него револьверную пулю в лоб. Сверху на них были брошены ручные гранаты. От одной из них и погиб Ремез, его тело совершенно обожжено взрывом. Остальные некоторое время жили. Елизавета Федоровна куском своей косынки на дне шахты перевязала сломанную при падении руку князю Иоанну Константиновичу. Во рту и желудке Игоря Константиновича вскрытие обнаружило землю. В рот земля могла попасть и трупу, в желудок же только в том случае, если он ее проглотил. Не меньше трех дней должен голодать человек, чтобы начать есть землю. Свидетель — мужик, прятавшийся в кустах около шахты — показал, что он слышал пение «Херувимской» из колодца шахты. Белые похоронили вынутые следствием тела — в Перми, в склепе собора. Когда красные стали угрожать Перми, игумен монастыря св. Серафима Саровского вывез тела из Перми и перевез их в Читу. Эти сведения были у Соколова, и мы отправились в читинский монастырь искать игумена Серафима.
   Много часов провел я в келье игумена Серафима, не раз и ночевал у него. Серафим много разсказывал мне о перевозке им тел в Читу и о погребении их у него в келье под полом. Гробы были перевезены в монастырь русскими и японскими офицерами. Он сам и два его молодых послушника вырыли склеп под полом и поставили в ряд гробы, прикрыв их всего на одну четверть землей.
   Однажды в октябре Соколов вызвал меня к себе в вагон и показал телеграмму начальника контр-разведки штаба верховного правителя, в которой говорилось: «Арестованы братья Юровские. В одном из них доктор Деревенько опознал убийцу государя».
   Соколов сказал мне, что он не доверяет чинам омской контр-разведки и боится, что, если он затребует арестантов к себе в Читу, то они не доедут до него, как не доехали многие другие.
   Я получил от читинских властей тюремный вагон, прицепил к нему свою теплушку и отправился в Омск. В тюремном вагоне помещалась команда из 10 офицеров, три жандарма и два пулемета.
   В Омске я получил арестантов гораздо больше, чем ожидал: братьев Юровских (среди которых не оказалось убийцы), их жен, квартиранта с женой, комиссара Самохвалова, самозванца Алексея Пуцято, давшего верховному правителю телеграмму с подписью «Цесаревич Алексей», его помощника и любовницу. Вечером дня отъезда я взял с собой одного из офицеров своей команды прапорщика Н. и пошел с ним в тюрьму. Развязный тюремный чиновник выкликал по списку арестантов. Один из них, бравый, громадного роста человек, увидав мою форму, обратился ко мне:
   — Ваше высокоблагородие. Наконец-то я вижу гвардейского офицера. Заступитесь за меня. За что меня держат? Ведь я подневольный человек — что приказывали, то и делал. Я старый гвардейский солдат... С господами офицерами всегда в душу жил. Похлопочите.
   Это был Самохвалов, перевозивший государя, императрицу и великую княжну Марию Николаевну в автомобиле с вокзала в Ипатьевский дом. Я уверил его, что он не в Чека, и если ни в чем не виновен то и бояться ничего не должен.
   Я велел заковать всех, кроме женщин и самозванца, и поезд тронулся снова к Чите. Самозванец упорно молчал, Юровские были спокойны. Самохвалов шептался с жандармами и сообщал им свои наблюдения за другими арестантами.
   Через несколько дней после прибытия в Читу Соколов позвал меня допрашивать Самохвалова. В числе улик оказалась фотография, на которой Самохвалов находился среди отрядов чекистов с плакатом: «Кто не с нами — тот против нас». После допроса следователем Самохвалов был передан атаману Семенову и, по приговору военно-полевого суда, разстрелян.
   Атаман Семенов не сдержал обещания защищать следствие. В Читу перекочевала группа давних вредителей дела, о которых я упоминал в первых очерках: полковник Никифоров, товарищ прокурора Тихомиров и другие. Они были явно своими людьми в атамановском окружении. По Чите поползли слухи о том, что Соколов — автор приказа № 1, старый революционер, умышленно говорит, что государь убит — началась травля. Все это волновало офицеров атамана и горячило их и так уже разгоряченные временем головы.
   Соколов и я хорошо понимали, что одна ручная граната, брошенная в окно его комнаты, уничтожит и его и дело, бывшее тогда всего лишь в одном экземпляре и с нетерпением ждали приезда в Читу генерала Дитерихса, который тогда, отказавшись от поста начальника штаба верховного правителя, ехал на Восток.
   Поезд ген. Дитерихса прибыл в Читу 6 декабря 1919 г. Утром Соколов был в поезде генерала и вернувшись сказал мне:
   — Мы с Михаилом Константиновичем хорошо поговорили.
   Днем был мой доклад у генерала. Обрисовав обстановку, в которой находится следователь и высказав мои опасения, я предложил нужные по моему мнению меры к охранению дела — вывоз его из Читы. Генерал выслушал меня и сказал:
   — Я все это знаю от Н.А.
   После этого он велел мне принять сегодня же от Соколова весь материал дела и перевезти его к нему в поезд. Ночью он везет все дело в Верхне-Удинск. Я поеду «цербером» при деле. Соколов, Грамотин приедут после.
   Я взял дело и отвез его с эсаулом Грамотиным в поезд ген. Дитерихса. Грамотин вернулся к Соколову. Наш поезд ушел в Верхне-Удинск.
   Прошла неделя, и однажды вечером ген. Дитерихс позвал меня:
   — Идемте к проводу... Зовет Чита. Верно Соколов.
   Говорил Соколов: «В Владивостоке арестован и доставлен ко мне под охраной офицер, женатый на дочери человека с историческим за последние годы именем. При нем захвачены документы, полностью подтверждающие наши с вами предположения об участии в деле вражеского элемента». Он заключен здесь в тюрьму. Его жену я своей властью поместил туда же. Примите меры к препровождению меня с арестантами под охраной к вам или приезжайте сюда сами».
   Ген. Дитерихс понял, что Соколов говорит об арестованном зяте Распутина поручике Соловьеве, и с нетерпением стал ожидать прибытия его и Соколова в Верхне-Удинск, о чем он просил атамана.
   Прошло еще несколько дней, и вот на второй день Рождества в Верхне-Удинск прибыл вагон нашего общего с Соколовым английского друга капитана Уокера — офицера для связи при атамане от английского командования в Сибири. В вагоне Уокера приехали Соколов и Грамотин не только без арестантов, но сами, по их
убеждению, едва избежавшие арестов в Чите.
   Что же произошло в Чите? Однажды Соколов допрашивал в тюрьме жену Соловьева Матрену Григорьевну. Вдруг в комнату вошла Мария Михайловна,— всемогущая тогда в Чите «атаманша». Она и Соловьева бросились друг другу в объятия. «Помни, Матреша, сам (атаман) ничего не знает». Мария Михайловна, властно удалив из комнаты г-жу Соловьеву и присутствовавшего при допросе офицера, хлопнула Соколова по колену:
   — Ты что больно стараешься? Что тебе надо? Отпусти Бориса — он не виноват.
   С «атаманшей» шутить не приходилось. В Чите люди иногда пропадали безследно. Соколов сказал, что охотно отпустил бы Соловьева, но что для этого нужно приказание атамана.
   — Он тебе по телефону позвонит.
   Соколов ответил, что этого мало и что ему нужно письменное приказание, как оправдательный документ. В тот же день было получено письменное приказание атамана Семенова:
   — Выпустить поручика Соловьева на поруки жены генерала Вериго.
   Выходя из тюрьмы, поручик Соловьев сказал Соколову:
   — Мы еще с вами встретимся.
   Генерал Дитерихс понял опасность Читы для следствия. Атаман явно был среди врагов. Надо было вывозить следственный материал через Читу на Восток скрытно. По его приказанию, я заказал большой цинковый ящик, в который и был уложен весь следственный материал. Ящик был передан полковнику Моор, командиру американского полка, стоявшего в то время в Верхне-Удинске и уходившего теперь во Владивосток. Ящик был передан, как частные вещи генерала Дитерихса.
Полк. Моор обязался доставить его в Харбин и передать высокому комиссару Англии Лампсону или его помощнику консулу во Владивостоке Ходсону. Следователю Соколову ген. Дитерихс дал письмо Лампсону, в котором он просил английского представителя переправить в Лондон следственный материал, следователя и двух состоящих при нем офицеров. Эшелон американского полка тронулся. К концу поезда был прицеплен служебный вагон Соколова. При подъеме на хребет эшелон был разделен на две части. Первая часть с вагоном полковника ушла вперед; наша отстала. Когда мы наконец пришли в Читу, полковника Моора там давно не было. С большим трудом удалось устроить разрешение атамана Соколову поехать в Харбин для допроса, я и Грамотин получили от атамана бумаги и деньги на обратный путь в Европу. В Харбине мы тоже
не застали полк. Моора. Ящик с делом нашелся у английского консула Сляй. Он же сообщил мне, что Лампсон в Пекине, а Ходсон во Владивостоке. Лампсон в свою очередь запросил английское правительство о разрешении вывезти в Англию дело. Надо было ждать.
   Пришел ответ из Англии на запрос г. Лампсона: английское правительство не разрешает въезда следователю с делом и приказывает консулу Сляйю немедленно вернуть ящик ген. Дитерихсу. В это время через Харбин во Владивосток следовал поезд командующего французскими войсками в Сибири ген. Жанен. Ехавший с ним воспитатель наследника Жильяр предложил Соколову передать дело для вывоза в Европу ген. Жанен. Соколов обратился к генералу. Генерал ответил: «Я ни у кого спрашивать разрешения не буду. Это дело чести. Переносите сегодня же ящик ко мне». Следственный материал был доставлен в Европу. Вскоре же выехал в Париж Соколов, через месяц после него выехал я.
   П.Б.