?

Log in

No account? Create an account
Voikov

voiks


Войковский журнал

"И на обломках самовластья напишут наши имена!"


Previous Entry Share Next Entry
Булыгин П.П. По следам убийства царской семьи. I.
Voikov
voiks
V-Лого-Сегодня (Рига)-1928
 
V-1928-Булыгин П.П. По следам убийства царской семьи-1 V-Судебный следователь по особо важным делам Н.А.Соколов

31.10.2015 16:11
Оригинал взят у Az Nevtelen в Булыгин П.П. По следам убийства царской семьи. I.

[Булыгин П.П.]. По следам убийства царской семьи. (По личным воспоминаниям участника разследования Н.А. Соколова). Поездка к адм. Колчаку. // Сегодня. Рига, 1928. №178, 5 июля, с. 3.

   Оправившись от горячки *), я, снабженный Алексеем деньгами, поехал в Петербург, где предложил одной группе, ориентировавшейся на немцев, повторить свою попытку в Екатеринбурге — они ответили: «еще рано»...
   Государь был уже убит.
   С большим трудом и многими приключениями, преодолев немецкие рогатки на границе, я, в районе хутора Михайловского, перешел на Украину. Через несколько недель я организовал офицерскую охрану дворца «Харакс», где проживала тогда императрица Мария Федоровна (в Крыму).
   Через некоторое время офицерские отряды вошли и в другие два дворца: «Дюльбер» и «Ай Тодор». Сводно-гвардейский эскадрон занял «Арианду», сводно-гвардейская рота — «Ливадию». В Крыму стало спокойно и я начал подготовлять свой отъезд вокруг Азии в Сибирь, чтобы оттуда попытаться узнать о судьбе государя и его семьи.
   1-го января 1919 г. я сдал охрану дворца «Харакс» своему заместителю кап. Войцеховскому и с одним из офицеров моей команды, выбранным мной себе в спутники, эсаулом Граматиным, тронулся в долгий путь. Сначала мы проехали опять на Кубань для устройства себе заграничных паспортов и разрешений в штабе главнокомандующего вооруженными силами Юга России. Это наладилось легко и просто. Мы получили пакеты и документы курьеров штаба к заграничным представителям и в штаб адмирала Колчака, и из Новороссийска проехали в Одессу. В Ялту «Тигр» зашел ночью и всего лишь на четыре часа. Я взял парного извозчика и в полной темноте, при ярких звездах, поскакал по знакомой Нижне-Алупкинской дороге в «Харакс». Туда пришли, вызванные по телефону из «Дюльбера», где они находились на охране вел. кн. Николая Николаевича и Петра Николаевича, мои четыре названных брата — мы побратались еще в первомъ кубанском походе и крепко дружили. Мы простились на повороте шоссе и я еще некоторое время, обернувшись, видел темные фигуры и слабо блестевшие при звездах штыки их винтовок. Потомъ опять ночь, шум моря справа внизу, запах кипарисов и звезды над головой.
   Когда я вернулся из Сибири, я не застал уже в живых своих названных братьев... Капитан Долгов убит в атаке Корниловского полка, которым он командовал, произведенный за мое отсутствие в полковники, поручик Кубашев, при окружении под деревней Драгомировкой на киевском направлении батальона лейб-гвардии Литовского полка, застрелил своего брата, невесту поручика Луцко, пятого из нас, бывшую в походе под видом вольноопределяющегося, и застрелился сам. Поручик Луцко, чудом спасншийся из пальцев смерти в момент рубки красной конницей разгромленного батальона, узнал о их гибели лишь в Одессе, куда его перевезли в тифу. Он застрелился, успев передать соседям-офицерам привет мне. Я получил его в Белграде в конце 20-го года.
   В Одессе мы благодаря генералу бар. Каульбарсу попали на английский истребитель и после снежной бури, измотавшей наш корабль у берегов Варны попали в горячей, солнечный и сине-белый Константинополь. Здесь мы пробыли всего один день. Английский адмирал, к которому доставил нас истребитель, направил нас на греческий пароход «Асмус», и мы благополучно перебрались в Пирей. В Греции была досадная задержка из-за английской визы, а затем Марсель, Париж, Лондон, откуда через семь дней мы выехали на японском «Камо Маро», сидя с билетами второго класса в матросской каюте.
   Как сон, проплыли мимо кормы и скрылись Порт-Саид, далекий Саид, как груда бело-розовых облаков, раскаленный Аден, с мечетями, чумазыми ребятишками и черными козами с выменем в кожаных чехлах. «Ворота мертвых» — Баб-эль-Мандеб, цветочная корзина на синей эмали Индийского океана — Цейлон, Коломбо, домик пленных генералов побежденных буров, Кенди — прежняя столица цейлонскаго магараджи, с развалинами его гарема на островке среди озера, храм зуба Будды (индийского царевича Иосафата — по нашим святцам), наконец ранним утром
наш «Камо-Маро» вошел в гавань белого, расположенного амфитеатром по склону горы, Гонг-Конга. Проделав здесь все, что туристу проделать полагается, т.е. поднявшись на фуникулере на Виктория Пик, налюбовавшись единственным в мире видом оттуда на обе стороны острова и на гавань с застывшими в синем стекле игрушечными корабликами, я отправился к русскому генеральному консулу В.О. Эттингену. Генеральный консул — интересный, выдержанный и очень обязательный человек — разсказал мне о том затруднительном положении, в какое он попал в день празднования здесь несколько дней тому назад перемирия, из-за неимения нот «Коль славен», по повелению верховного правителя адмирала Колчака заменяющего гимн. Появление на трибуне представителя каждой из союзных держав встречалось гимном этой страны.
   — Вы понимаете, что я не мог появиться без оказания мне должных почестей.
   К счастью, одна дама сумела на память написать ноты и все обошлось благополучно.
   Говоря о новостях, полученных им с Дальнего Востока, генеральный консул протянул мне пачку владивостокских газет. В одной из них я прочел:
   «Семья покойного лейб-медика Евгения Степановича Боткина извещает о панихиде по нем и по всем погибшим вместе с ним, имеющей быть...» и т. д.
   Это был первый серьезный слух о гибели царской семьи, дошедший до меня. От генерального консула я узнал также, что брат Е.С. Боткина, полковник В.С. Боткин живет во Владивостоке и служить секретарем в английской миссии там у г. Хотсон. Я записал адреса.
   После недельного пребывания в карликовой Японии, очень дождливой в это время, оставившей в моей памяти воспоминание, связанное, главным образом, с представлением о мокрой соломе: соломенныя шляпы, соломенныя юбки рыбаков, шалаши и пр., русский пароход «Саратов» доставил нас из Цуруги в деревянный серый Владивосток.
   Прежде всего я разыскал на Корейской улице домик полковника Боткина. Ознакомившись с моими бумагами, он радушно принял меня и дал мне все сведения, имеющаяся у него, о екатеринбургской трагедии: генерал Дитрихс ведет следствие, без сомнения все погибли.
   Это было неожиданно. На юге России все были убеждены в противном. Моя поездка в Екатеринбург, вернее, слухи, собранные в этой поездке, тоже давали надежду. Генерал Романовский, встречу с которым мне устроил полк. Боткин, высказал то же убеждение, что и тот, добавив только, что следствие об убийстве царской семьи ведет не ген. Дитрихс, который лишь по повелению верховного правителя наблюдает за делом и ограждает свободу работы следователя, а Н.А. Соколов, следователь по особо важным делам. Он находится сейчас в Омске.
   Через несколько дней мы ехали в Омск.
   В Омск поезд прибыл благополучно,— это был первый случай после семи катастроф подряд, устроенных агентами большевиков на Восточно-Китайской жел. дороге.
   Я явился в штаб верховного правителя адм. Колчака. Когда я разговаривал с генерал-квартирмейстером ставки генералом Андогским, вошел начальник штаба ген.-лейт. Дитрихс. Я явился ему.
   — Мы вас давно ждем... Вы обедаете сегодня у меня.
   В вагоне ген. Дитрихса я впервые узнал всю обстановку: вся царская семья убита, сомнений никаких нет. Убиты и алапаевские и пермские узники. Дело предварительного следствия ведет талантливый и энергичный следователь Соколов, третий по счету, так как два первых оказались плохи: перваго следователя Наметкина офицеры-слушатели академии генерального штаба, стоявшей при большевиках в Екатеринбурге, которые первые при белых оказались на месте преступления, угрозой револьверами заставили проехать на шахты, второй — член омского окружного суда Сергеев, слишком вяло вел дело. Теперь работает Соколов — он отдался делу целиком.
   Н.А. Соколов — еще молодой, но уже известный следователь. Он был назначен следователем по важнейшим делам при пензенском окружном суде министром юстиции Щегловитовым, который очень выдвигал его. В Омск Соколов пришел переодетым бродягой, что ему прекрасно удалось из-за его исключительного знания жизни и быта простонародья. Верховному правителю его рекомендовал ген. Розанов, знавший его по прежним временам, и адмирал Колчак ему доверяет. Все дело, вовсех его ответвлениях сосредоточено у него, генерала Дитрихса. У него же хранятся отработанные следователем вещественные доказательства и реликвии дела. Он ведет, по повелению верховного правителя, общее наблюдение и содействует делу следствия.
Верховный правитель ждал меня и теперь я и эсаул Граматин, по его повелению, поступаемъ в распоряжение ген. Дитрихса, а он прикомандировывает нас к следователю Соколову, к которому нам надлежит явиться.
   В тот же день я был у следователя. С трудом отыскал я на запасных путях, затерянный среди переполненных частями штабов и других военных небольшой зеленый служебный вагон третьего класса, скромно поместившийся около громадного состава казачьего атамана Дутова.
   (Продолжение следует).
   Ницца. П.Б.

   *) См. статьи «Попытка спасения Николая II и царской семьи» в №№ 174 и 176 «Сегодня».

[Булыгин П.П.]. По следам убийства царской семьи. (По личным воспоминаниям участника разследования Н.А. Соколова). Знакомство с Н. Соколовым и адм. А.В. Колчаком *). // Сегодня. Рига, 1928. №181, 8 июля, с. 4.

   Я вошел в вагон. В маленькой кухонке молодой парень — проводник ставил самовар. В открытую дверь слышался треск пишущей машины. Я постучал и вошел туда. Коренастый человек с великолепными полицмейстерскими подъусниками и седеющей головой сидел у маленького столика, и одним пальцем плохо слушающихся непривычных рук стучал по клавишам Ремингтона. Он встал.
   — Вы — г. следователь?
   — Никак нет, я — пристав Кульков. Г. следователь здесь, рядом. Вы к нему? Николай Алексеевич, к вам!
   Из двери вышел небольшого роста человек лет 40 в защитном френче и валенках. Я представился и подал свои бумаги.
   — Николай Петрович, выйди,— сказал следователь. Кульков вышел. Мы сели на диван и стали знакомиться. Я разсматривал Соколова. У него были черные, редкие волосы, громадный, далеко на голову уходящий лоб — просторная коробка для многих знаний и больших дум, утомленное серое лицо, которому неподвижный вставной треснувший стеклянный глаз и пристальный внимательный взгляд другого придавали странное выражение. Ясно чувствовалось впечатление ассиметрии и безпокойства. Этому способствовало и неодинаковое положение черных усов, один из которых Соколов постоянно нервно теребил и кусал. У него была еще и другая привычка: говоря с вами, он сутуло горбился, раскачивался и медленно потирал свои руки. Руки у него были красивые: небольшие, но сильные, твердые — мужские руки. Глядя на них, невольно чувствуешь уверенность в деле, за которое оне осторожно, но твердо взялись. Говорил он медленно и тихо, как бы обдумывая и взвешивая каждое слово, низко наклоняясь над своими руками и потом быстро вскидывая голову и прямо глядя вам в глаза. Он мне понравился сразу.
   Мы условились, что я и эсаул Граматин будем работать с ним, по его указанию, что пока мы устроимся жить где-нибудь в другом месте, так как его вагончик переполнен: он с женой и агент Кульков, но что ген. Дитрихс обещал ему дать по зимнему оборудованную теплушку (товарный вагонт), которую прицепят к его вагону, тогда мы поместимся там.
   — Капитан, будем работать вместе и работать дружно. Я уже чувствую вас. А работы много...
   Мы крепко пожали друг другу руки и я ушел.
   Через несколько дней я представился верховному правителю адмиралу А.В. Колчаку.
   Я вошел в большую комнату. Налево у стены за письменным столом, в больших креслах с резными ручками, изображающими головы сфинксов, сидел адмирал. Налево от его руки, на маленьком столике, лежало евангелие, и на нем просфора. При моем приближении адмирал встал, принял мой рапорт, сел и резким жестом посадил меня. Он казался совсем маленьким в громадном кресле. Я много слышал о крайней нервности адмирала Колчака, но все же его лицо и жесты удивили меня. Он, не глядя на меня, громадным складным ножом резал ручку кресла и молчал. Молчал и я, не зная, что подумать.
   — Ну, что же? — бросил адмирал.
   — Ваше высокопревосходительство... — начал я и сунул руку в карман за своими бумагами. Подняв глаза, я перехватил взгляд адмирала с странным выражением настороженной готовности следящего за моей рукой. Я подал бумаги, адмирал прочел их и сразу изменился, бросил в сторону нож и опять протянул мне руку.
   — Помните, капитан, я всегда и во всем помогу вам.
   Он посвятил меня в общий ход следствия и в обстановку работ Соколова:
   — Я ему верю, это золотой человек.
   Адьютант отворил дверь:
   — Ваше высокопревосходительство, начальник штаба.
   Вошел ген. Дитрихс и я поднялся: начальник штаба только что вернулся с фронта и им не до меня, но адмирал остановил меня за руку:
   — Оставайтесь, секретов от вас нет.
   Вечером я разсказывал Соколову о двух противоположных впечатлениях, произведенных на меня Колчаком, и тот объяснил мне причину этой странности. Оказывается, что в контр-разведках ставки имелись сведения о готовящемся покушении на верховного правителя со стороны офицера, который должен прибыть из-за границы с бумагами, не внушающими никакого опасения,— неужели меня Колчак принял сначала за террориста?
   Соколов много разсказывал мне в этотъ вечер об адмирале и об его отношении к следствию по делу об убийстве царской семьи. Колчак, в период работы следствия в Екатеринбурге, приезжая на фронт, всегда вызывал к себе Соколова для обстоятельного доклада, интересуясь всеми подробностями работы. Особенно живо интересовался он судьбой вел. кн. Михаила Александровича. То же впечатление вынес и я из разговора с адмиралом.
   Соколова подкупала в верховном правителе искренность и простота. Однажды в Екатеринбурге доклад Соколова адмиралу и совещание с ним о нужных мерах в работе затянулись до 4-х часов утра. Усталый и раздражительный Соколов в пылу разговора, возражая на какую-то фразу адмирала, ударил его по колену:
   — Да что вы мне ерунду говорите!..
   Но сейчас же опомнился:
   — Простите, ваше высокопревосходительство,— я забылся...
   — Что? Полноте, Николай Алексеевич, я и не заметил...
   И адмирал Колчак, и ген. Дитрихс были внимательны к делу следствия и заботились о нем. Нельзя того же было сказать о некоторых других из их окружения, например, о бывшем уральском генерал-губернаторе, прежде адвокате, П.
   Однажды лучший агент Соколова, бывший исправник А., поймавший физического убийцу царской семьи, помощника и правую руку Юровского, Павла Медведева и нескольких других лиц, причастных к преступлению, явился к следователю и просил его исхлопотать ему прибавку к жалованью, так как у него семья в 5 человек и получаемых им денег ему не хватает. Соколов, не будучи в состоянии сам сделать это и боясь потерять очень ценного работника, подал рапорт на имя начальника края генерал-губернатора П., прося прибавить его агенту А. 50 рублей (сибирских) в месяц и объясняя ценность для вверенного ему следствия этого агента.
   Ответ был неожиданный:
   «Отказать».
   И мотив отказа еще более неожиданный:
   «... Удивляюсь вообще, почему это дело выделяется из числа других подобных дел, ведь это — простой разстрел заложников...»
   Этот любопытный документ «белого» генерал-губернатора хранится в секретном архиве следствия.
   Кстати, Соколов начал свою работу, имея всего 3000 рублей сибирских денег, а тем временем в тылу армии, главным образом в Омске, прокучивались громадные деньги, не считая прокучивающейся чести.
   Этот «генерал-губернатор» был не один, были и другие умышленные и неумышленные, тайные и явные вредители дела следствия. Из числа «неумышленных вредителей» укажу на тех офицеров, которые войдя первыми в дом Ипатьева, нашли на стенах дома и террасы надписи, оставленные скучающими на часах или просто низко хулиганствующими красноармейцами и мадьярами — палачами из чрезвычайки, вошедшими в дом заключения при Юровском, сменившем ставшую ненадежной в глазах организаторов убийства команду Авдеева и Мошкина, старательно стерли и сцарапали эти надписи, забыв, что они уничтожают важный след, нужный тому, кто будет возстанавливать для истории обстановку совершенного здесь преступления.
   К какой категории — «умышленных» или «неумышленных вредителей» отнести тех начальников воинских частей и чинов контр-разведок, которые разстреливали на месте попадавшихся в их руки так или иначе причастных к делу убийства царской семьи преступников, или «заматывали» их, переводя из тюрьмы в тюрьму и не доводя до допроса следователя? Следствие установило факт разстрела таким образом восьми человек и тщетно старалось получить одного арестанта, который, фатально избегая следователя, переменил пять тюрем, после чего его след вообще пропал. Я думаю, что среди них были вредители обеих категорий, так как с одной стороны принципиальных врагов следствия в Сибири было не мало, с другой же стороны были и люди, желавшие быть полезными следствию, но относившиеся подозрительно и враждебно к личности Соколова, ибо враги следствия старались, и зачастую успешно, очернить следователя в глазахъ их. Про Соколова разсказывали всевозможные небылицы, вплоть до того, что он является автором приказа № 1, как известно, приписываемого другому Соколову, сенатору Керенского.
   Нехорошую роль в области фабрикации вздорных слухов о следователе и торможении его работы, по мнению Соколова, играли группировавшиеся вокруг первого белого коменданта (и начальника гарнизона) Екатеринбурга полковника принца Риза-Кули-Мирза, офицера собственного его величества конвоя, удаленного из него вскоре после первой революции за чрезмерное подлаживание к казакам конвоя,— полковник Никифоров, тов. прокурора Тихомиров и прежний жандарм Кирста. Эта группа вспоследствии перекочевала в Читу к атаману Семенову, куда перешло и следствие из угрожаемого красными Омска и там продолжала свою вредную работу.
   Нельзя не отметить исключительно преданное и полезное делу следствия отношение начальника военно-административных учреждений тыла фронта варшавского лейб-улана ген. Домантовича, умершего впоследствии от гангрены, полученной в отмороженных ногах в героическом походе через тайгу от Томска до Читы остатков армий верховного правителя — отряда ген. Каппеля.
   Наилучшим примером сбивания следователя с истинного пути к правде и направления его по ложной дороге является следующий случай:
   В то время, когда красные вновь нажимали на освобожденный от них Екатеринбург, и Соколов спешно старался наверстать в остающейся период перед возможным падением города упущенное его предшественниками Наметкиным и Сергеевым и возстановить полустертые временем и людьми следы, к нему явился некий д-р Уткин (так, по крайней мере, он назвал себя) и заявил следующее:
   — Я был при большевиках участковым врачем здесь, в Екатеринбурге. Однажды поздно вечером меня вызвали в комиссариат для оказания помощи какой-то девице. Когда я вошел в комнату, я увидел лежащую на кожаном диване молодую девушку среднего роста, довольно красивую шатенку; у нея была кровь на правом плече. Она была без сознания. Я нагнулся над нею, желая осмотреть рану. Когда я стал отмывать присохшую к ранке материю платья, девица, вероятно от боли, пришла в себя и, обхватив мою шею руками, зашептала мне на ухо: «Я великая княжна Анастасия Николаевна... Спасите меня...» Я знаю, что ее после большевики разстреляли, и помогу вам найти ея могилу.
   Следователь допросил доктора Уткина и, в ущерб остальной работе, занялся разследованием этого случая. Все следы были возстановлены и привели к могиле. Могилу разрыли,— в ней оказалось тело певицы местного кафешантана, действительно разстрелянной большевиками. Было установлено, что именно к ней вызывался в комиссариат д-р Уткин. Д-р Уткин исчез из Екатеринбурга, но зато была установлена связь его с вышеупомянутой группой «тайных вредителей». Вред был налицо: Соколов, идя по ложному следу, пропустил около двух недель, драгоценных для работы следствия. Эти две недели были потеряны безвозвратно.
   Когда белые оставляли Екатеринбург, Соколов с последними частями отступающих войск покинул «Шахту четырех братьев», где сгорели тела царской семьи. Уходил Соколов уже под выстрелами красных разъездов. По агентурным сведениям известно, что въехавший в Екатеринбург с первыми частями большевиков Юровский тотчас же кинулся на Щахту, чтобы узнать, что там было сделано белым следствием. Сделано было много.
   (Продолжение следует.)
   Ницца. П.Б.

   *) См. «Сегодня» №№174, 176 и 178.